30 April 2017

M / M



M

M-M-M-M-M-M: brick grimace, teeth
on gums the colour of minced beef that’s going
off. Then a halfway march proclaims his showing,
the halfway corpse above the corpse-in-chief.

So come on, Kappeltooter, hit a high,
so that their bones rattle beneath the asphalt—
cutlet of Stalin, rotted through with malice,
croquettes Kalinin, various volaille.

M-M-M-M-M-M. That’s Kremlin wall,
macabre mist and Muscovite moo-mooing.
But now a policeman cautions me, reproving,
that to make water isn’t nice at all

on grass so close to that immortal path
whose every cobblestone had witnessed Lenin.
Offence to fellow feelings. He relented,
this decent copper, though, and let me pass.

This holiday means booze, expenditure.
Balloons fly high, blown up with halitosis,
all Moscow jiggles underneath a rosy
peignoir. But then, it’s only once a year.

On clothing girls alone for these affairs
vast swaths of lowgrade red stuffs are expended,
while youths, the ginger- and the curly-headed,
display their hairstyles from unbuttoned flies.

We get an annual binge when all can come.
Hip-hip, the paper rose of demonstrations.
Big bad authority’s keen ministrations
for weary heads soon light the letter M.

A city. Portraits, jackets buttoned up.
Behold the streets. Behold the lowly dwellings.
The food that won’t lie quiet in your belly.
Sticks bearing sweet pink rooster lollipops.

Behold an advertising pillar — no,
a female, similar outside and inside,
and leaning on her through ’til morningtide —
three pygmies from Lumumba Fiendship U.

W


[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2017 G.S. Smith)

The ‘M’ in the sixth stanza refers to the signs at the entrances to the stations of the Moscow Metro, switched on at dusk.

‘Rooster lollipops’ (ledentsovye petushki): Losev refers to a treat fondly remembered by many who spent their childhood in Soviet Russia.

The final line refers to the Peoples’ Friendship University of Russia, founded in 1960 for students from the developing nations, in 1961 renamed in honour of the assassinated Congolese Prime Minister; since 1992 it has commonly been known in English as RUDN (from Rossiiskii universitet druzhby narodov).



М 

М-М-М-М-М-М — кирпичный скалозуб 
над деснами под цвет мясного фарша 
несвежего. Под звуки полумарша
над главным трупом ходит полутруп.

Ну, Капельдудкин, что же ты, валяй,
чтоб застучали под асфальтом кости — 
котлетка Сталина, протухшая от злости, 
Калинычи и прочий де-воляй.

М-М-М-М-М-М — кремлевская стена, 
морока и московское мычанье. 
Милиционер мне сделал замечанье, 
что, мол, не гоже облегчаться на 

траву вблизи бессмертной мостовой,
где Ленина видал любой булыжник. 
Сказал, что оскорбляю чувства ближних. 
Но не забрал гуманный постовой.

Конечно, праздник — пьянка и расход: 
летят шары, надуты перегаром,
и вся Москва под красным пеньюаром 
корячится. Но это же раз в год. 

На девушек одних в такие дни 
уходит масса кумача и ваты,
и у парней, рыжи и кудреваты,
прически вылезают из мотни.

Раз в год даешь разгул, доступный всем. 
Ура, бумажный розан демонстраций.Но вот уж демон власти, рад стараться, 
усталым зажигает букву М. 

Вот город. Вот портреты в пиджаках. 
Вот улица. Вот нищие жилища. 
Желудком не удержанная пища. 
Лучинки в леденцовых петушках. 

Вот женщина стоит — подобье тумбы
Афишной и снаружи и внутри,
И до утра к ней прислонились три
Пигмеи из мучилища Лумумбы.

W



22 April 2017

Forward one. Backward two. Forward one. / Шаг вперед. Два назад. Шаг вперед.


Forward one. Backward two. Forward one.
Gypsy song. Yiddish fiddler sawing.
To these strains, finding life pretty awful,
the folk would be tying one on
(having put up with Mongol oppression,
Five Year Plans, fiddly spelling revision,
alien script that was dumped by the Serbs;
somewhere Poles went on plotting secession,
with the Skaters’ Waltz backing his mission, 
Metternich did his dance against us;
same old potholes wherever you travel;
Pushkin perished in vain—woman trouble;
Dostoevsky kept muttering ‘Bobok’;
Stalin, not a nice man, in Siberia
wouldn’t split his spare grub with his nearest,
then escaped on his own, dirty dog).
What’s been lost won’t return, that’s for certain.
Gypsy, sing! Yiddle fiddle, let loose!
If anyone still has a shirt on,
rip it, if you can’t flog it for booze. 

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 198?

(Translation © 2017 G.S. Smith)

Шаг вперед. Два назад. Шаг вперед.
Пел цыган. Абрамович пиликал.
И, тоскуя под них, горемыкал, 
заливал ретивое народ 
(переживший монгольское иго, 
пятилетки, падение ера, 
сербской грамоты чуждый навал; 
где-то польская зрела интрига,
и под звуки падепатинера 
Меттерних против нас танцевал; 
под асфальтом все те же ухабы; 
Пушкин даром пропал, из-за бабы; 
Достоевский бормочет: бобок; 
Сталин был нехороший, он в ссылке 
не делил с корешами посылки 
и один персонально убег).
Что пропало, того не вернуть. 
Сашка, пой! Надрывайся, Абрашка! 
У кого тут осталась рубашка —
не пропить, так хоть ворот рвануть. 

25 March 2017

Stanzas / Стансы


Stanzas


The way the planets are set out,
and coffee grounds say nothing brighter—
they’re telling us there is no God,
also, that angels aren’t almighty.

And all the other sorts of sign—
the omens, portents, suchlike markers—
do not explain a bloody thing,
but only douse it all in darkness.

And every thought inside my head
hops round and round with no connection,
and all the poems my pals have penned
are short on form and short on function.

Then, when I’m going round the town,
for work, or nothing in particular,
the vowel ‘u’ from all around
is all my jaded ear can capture.

Language, like some clapped-out old truck,
or a sick bitch scowling defiance,
has lost its grammar, and got stuck
with sounds between which there’s no difference.

The fool you hear from miles away,
the bore who corners you and chunners—
it’s empty nonsense, all they say,
the words swill round, then down a funnel,

a gurgle, and they’re gone for good,
mixed in with all-pervasive crying.
Despite all this, though, overhead,
still there, a whispering wing is flying.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2017 G.S. Smith)


Стансы


Расположение планет
и мрачный вид кофейной гущи
нам говорят, что Бога нет
и ангелы не всемогущи. 

И все другие письмена,
приметы, признаки и знаки
не проясняют ни хрена,
а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей
подпрыгивают и бессвязны,
и все стихи моих друзей
безóбразны и безобрáзны.

Когда по городу сную,
по делу или так гуляю,
повсюду только гласный У
привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,
скулящий, как больная сука,
лишен грамматики язык,
где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,
болтун, уведший вас в сторонку,
все произносят пустоту,
слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,
уже слилось к сплошному вою.
Но шелестит еще крыло,
летящее над головою.


08 March 2017

Wooden Hut / Изба


Wooden Hut

Warmth—if that’s something you badly want,
sell your soul to the devil, seems the thing to do;
sharpening his pencil, Immanuel Kant
will sketch out four corners for me and you.

Hard to get used to, warmth after cold,
old Dostoevsky, though, managed it right—
icon in corner per custom of old,
axe in another, as much sanctified.

Candle and stove, and ceiling and floor.
Someone outside, though, flits like a moth,
and through the window, prying eyes score
our insignificant brightness and warmth.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]
(Translation © 2017 G.S. Smith)

Изба

Если уж очень нужна тепла,
кажется, черту душу продашь,
Канта отточеный карандаш
нам нарисует четыре угла.

С холода вдруг да привыкнуть к теплу
трудно, но Федор Михалыч допер:
повесил икону в красном углу,
в не менее красном поставил топор.

Печка да свечка да пол с потолком. 
Кто-то снаружи летит мотыльком,
кто-то разглядывает сквозь стекло
наш незначительный свет и тепло.


14 February 2017

Sunrise. We witness the circulation / Мы наблюдаем при солнца восходе

Photo: Lev Loseff, c. 1960
Sunrise. We witness the circulation
of alcohol, which is a process of nature.
That’s enough playing the goggle-eyed owl,
perched on the shoulder of Pallas Athene —
somewhere, decanters and ballads are ringing,
what should we do with ourselves as of now?

Brandish our word-hoard (the bowl of the beggar),
find a joke rhyme to cop out altogether,
or use a rope to hang grief by the neck?
Humour, harmony, imagination,
vodka chicanery, beer fermentation,
desire and ardour, and dying for a drink,

they’re all essentially so isomorphic!
Bird sang its song, and then there’s no more of it.
Bird! Aren’t you really one of those count-
-less drinkies we downed in those once-upon days, our
tablecloth patterned with June-flowering daisies,
brandy-stained after the fun we had found?

Sure, when we’ve managed to drink ourselves senseless,
louts of our sort will get stuffed into cellars,
thoroughly done over, you just mark my words.
There we’ll disperse, on that side we’ll get sober.
But we’ll reintegrate, and we’ll be up for
the infinite feasts that the future affords.


[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2017 G.S. Smith)

Мы наблюдаем при солнца восходе
круговорот алкоголя в природе.
Полно сидеть пучеглазой совой
здесь, на плече у Паллады Афины —
где-то баллады звенят и графины,
что бы такое нам сделать с собой?

То ли тряхнуть словарем, как мошною,
то ли отделаться рифмой смешною,
то ли веревочкой горе завить?
Юмор, гармония, воображенье,
выходки водки и пива броженье,
жажда и жар, и желанье запить —

как это в сущности все изоморфно!
Пташка пропела свое и замолкла.
Пташечка! Ты не одна ли из тех
неисчислимых вчерашних рюмашек,
как эта скатерть июньских ромашек
в пятнах коньячных вчерашних утех.

Знаю, когда отключимся с похмелья,
нас, забулдыг, запихнут в подземелье,
так утрамбуют, что будь здоров.
Там уж рассыплемся, там протрезвеем.
Только созреем опять и прозреем
для бесконечных грядущих пиров.



20 January 2017

Still Life with Surnames / Натюрморт с фамилиями

Kuzma Petrov-Vodkin, Still Life with an Icon, MMoMA /  Кузьма Петров-Водкин "Натюрморт с иконой", ММСИ

Still Life with Surnames


So, Petrov, whose last name is Vodkin,
and whose first name is common Kuzma,
don’t know how, but I’ve ended up bodkinned
to this canvas of ours. One that lasts
long as winter. We’ve both done our chores, so
it’s time we should rest, let things be.
We’ve sampled a whole lot of sauces,
but the best are still vodka and tea.
Let’s just sit, getting gradually fuddled
from the warmth and the mutual praise.
I have never seen tablecloths ruddier,
or walls more dark blue, I must say.
Pair of lemons on prussian-blue saucer,
envelope, yellowish. From my friend
Paramonov. Saying what? Wait, Kuzma, sir,
I won’t open his letter just yet.
I’ll look at the snowflakes swirling,
and all that I’d rather not name,
putting off, even briefly, immersion
in the ocean that forms Russia’s frame.

(Translation © 2017 G.S. Smith)

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

The critic, radio presenter and journalist Boris Paramonov was born in Leningrad in 1937 (as was Lev Loseff) and emigrated to the USA in 1986. He is the author of one of the earliest discussions of Loseff’s poetry in Russian, ‘Teorema Loseva’, Panorama, 232(1987), 23.

Натюрморт с фамилиями


Ну, Петров, по фамилии Водкин,
а по имени просто Кузьма,
как так вышло? Выходит, я воткан
в этот холст. И наш холст, как зима
без конца. Ежедневное выткав,
не пора ль отдохнуть нам. Кончай.
Много мы испытали напитков,
все же, лучшие — водка и чай.
Посидим, постепенно совея
от тепла и взаимных похвал.
Я еще скатертей розовее,
стен синее не видывал.
В синем блюдечке пара лимонов,
желтоватость конверта. Кузьма,
что мне пишет мой друг Парамонов —
подожду, не открою письма,
погляжу на снежинок круженье
и на все, что назвать не берусь,
хоть на миг отложив погруженье
в океан, окружающий Русь.