28 February 2013

Loseff, Aksyonov / Лосев, Аксёнов

Loseff with Vasily Aksyonov, Hanover Inn, Dartmouth College, February 1982
Photo: Ann-Ellen Akeley



26 February 2013

New Americans / Новые американцы - 1981


24 February 2013

The Pier that Disappeared / Пирс испарился




Morton Street Pier ca.1983 and Now / Пирс на Мортон-стрит около 1983 года и сейчас

The Pier that Disappeared

A grey warship reflected in dark blue.
Couples who calmly bill and coo,
both hetero and homo;
plus what by any water you always find:
an old geezer at the end of his line.
This is where we felt at home.

The planking had seen better days. The warship
permanently docked, refashioned
as a catering school.
The waves lap. The cub cooks laugh.
Disappearing round the curve, barges plough
swift and smooth.

This is where we used to come, he and I.
My friend who adored water of any kind,
as I do too—well, sort of.
Now, all that has been and gone, disappeared, passed on.
Why do the lapping waves taunt me so?
Why do they tell tall stories?

To be and to go; that’s what water is for.
To come here sober was no good at all—
I should have got pie-eyed.
What is ‘here and now’ was ‘later’ then.
So I stare dully at a concrete skeleton.
The pier has disappeared.

(Translation © GS Smith)


Пирс испарился

Серый линкор отражен в синеве.
Парочки мирно воркуют себе,
гетеро и гомо,
и, как всегда у любой воды,
старый мудак на конце уды.
Тут мы как дома.

Доски повыщерблены. Линкор
на вечном приколе, в нем кулинар-
ная школа.
Плещутся волны. Смех поварят.
Баржи уходят за поворот
плавно и скоро.

То-то сюда мы ходили вдвоем,
друг мой, влюбленный в любой водоем,
я — тоже вроде.
Было да сплыло, исчезло, прошло.
Что вы там плещете, волны, назло?
Что вы там врете?

Было да сплыло, на то и вода.
Зря вот я трезвым приплелся сюда,
зря не напился.
То, что «сейчас» — это было «потом».
Тупо гляжу на железобетон.
Нет больше пирса.






17 February 2013

With Father / С отцом

Lev Loseff with father, Vladimir A. Lifshitz (1944 / 1971)
Лев Лосев и отец, Владимир 
Александрович Лифшиц (1944 / 1971)



16 February 2013

New Translation: The Elephant / Новый перевод: Слон



The elephant at the zoo is going to die,
like a liner towed off to the breaker’s yard;
he used to wave his trunk, but that’s gone by,
stamping to please the children is too hard.
The elephant at the zoo is going to die,
which makes Mr Head Keeper sad at heart –
what other beast could ever play his part
and act as clever and as big as he?
What else could touch your soul and make you glad,
and fill his cage the way he used to do?
There’s parrots and there’s monkeys by the shed-
load. What’s the point? No elephant – no zoo!

(Translation © 2013 G.S. Smith)

В зоопарке помирает слон,
Он отходит, как корабль на слом,
Ему хоботом уже не шевелить,
Ему топотом детей не веселить,
В зоопарке помирает слон,
А директор зоопарка огорчен,
Где отыщется зверь другой,
Чтобы был и умный и большой?
Чтоб умел и шевелить и веселить,
Да и кем теперь клетку заселить?
Попугаев и мартышек до хрена,
Но какой же зоопарк без слона?


10 February 2013

About "The Elephant" / Про "Слона"

Elephant pin from the Leningrad Zoo



An excerpt from Radio Liberty's program "Over the Barriers," hosted by Alexander Genis.
Episode: What do the Literary Animals Talk About? Air Date: 11/25/1999

Alexander Genis: Lev Vladimirovich, our meetings in the studio cannot end without discussing your poems. I hope that today we will finish this conversation with your animalistic verses.

Lev Loseff: I don’t have too many animalistic poems. …. I do remembered a little poem I wrote before I started writing poetry* while still a university student**, when I was practicing a little versification. I haven’t managed to write anything worthwile during those years, but for some reason there was one poem, which is simply called the "Elephant." It was the only poem from those days that my friends liked, and even, to my great surprise, I found it later published in samizdat, in various passed-around notebooks, and in hand-reproduced albums. I even saw it in Siberia once, it was attributed to someone called “Slutsky.” I do not know why this simple, childish rhyme intrigued my friends at that time. So, here’s a little poem called "The Elephant:" 


The elephant at the zoo is going to die,
like a liner towed off to the breaker’s yard;
he used to wave his trunk, but that’s gone by,
stamping to please the children is too hard.
The elephant at the zoo is going to die,
which makes Mr Head Keeper sad at heart –
what other beast could ever play his part
and act as clever and as big as he?
What else could touch your soul and make you glad,
and fill his cage the way he used to do?
There’s parrots and there’s monkeys by the shed-
load. What’s the point? No elephant – no zoo!


(Translation © 2013 G.S. Smith)

This poem, by the way, was even liked by chiefs of various literary associations, they even wanted to publish it in some almanac, which to me seemed completely unexpected and improbable. The problem then was that “
by the shed-load”*** was not permitted in print by the censors. And because of this I remember that the late Professor Naumov, head of the literary association and editor-in-chief of “Soviet Writer” in Leningrad, changed my line to “The parrot and monkey cage is full.” But I answered “No, the cage is not full,” and did not agree to the change under any circumstances.
---------

*Loseff often said that he started writing poetry in the 1970s and usually dismissed most of what he wrote earlier as juvenilia.

**1954 – Age 17

***The Russian phrase “do khrena” (up to the horseradish, i.e. penis), a mildly vulgar slang term meaning “more than enough,” “too much,” “in excess” is somewhat similar to the English mildly vulgar expression “
shedload/shitload."


-----------

Отрывок из программы Радио Свободы "Поверх барьеров" с Александром Генисом.
Эпизод: О чем говорят литературные животные?  Появилось в эфире: 25/11/1999


Александр Генис: Лев Владимирович, все наши встречи в этой студии не обходятся без ваших стихов. Надеюсь, что мы сегодня закончим эту беседу вашими анималистическими стихами.

Лев Лосев: У меня тоже анималистических стихов не так много. Чтобы наскрести больше, чем одно стихотворение, я вспомнил маленькое стихотворение, которое я написал до того, как я начал писать стихи, еще будучи студентом университета, когда я немножечко упражнялся в версификации. Ничего путного мне в те годы написать не удалось, но почему-то вот это одно стихотворение, которое просто называлось "Слон", - единственное из моих тогдашних сочинений нравилось моим друзьям и даже, к своему большому удивлению, я его потом находил в самиздате, в разных тетрадочках, альбомах переписанных. Даже в Сибири оно мне однажды попалось, и подпись была "Слуцкий" под этим стишком. Я не знаю, что в этом незамысловатом полудетском стишке подкупало моих тогдашних друзей.

Но, в общем, такое маленькое стихотворение "Слон".

В зоопарке помирает слон,
Он отходит, как корабль на слом,
Ему хоботом уже не шевелить,
Ему топотом детей не веселить,
В зоопарке помирает слон,
А директор зоопарка огорчен,
Где отыщется зверь другой,
Чтобы был и умный и большой?
Чтоб умел и шевелить и веселить,
Да и кем теперь клетку заселить?
Попугаев и мартышек до хрена,
Но какой же зоопарк без слона?

Это стихотворение, между прочим, нравилось даже нашим руководителям разных литературных объединений и они даже хотели его напечатать в каком-то альманахе, что было для меня абсолютной неожиданностью и невероятностью. В то время проблема была в том, что нельзя было печатать "до хрена". И поэтому, я помню, что покойный профессор Наумов, руководитель литобъединения и главный редактор "Советского писателя" в Ленинграде даже сам исправил это. Он написал "попугаев и мартышек клеть полна". Но я сказал, что нет, на "клеть полна" я ни на каких условиях не соглашусь.









09 February 2013

The Elephant is Dying at the Zoo - I.R.A. / В зоопарке помирает слон - И.Р.А.

"The Elephant is Dying at the Zoo"
Text: Lev Loseff 1954(?)
Music: I.R.A. (A. Yarchevsky, A.Tsebov, with vocals by Irina Nikolaeva) 2008.

"В зоопарке помирает слон"
Текст: Лев Лосев, 1954(?)
Музыка: И.Р.А. - (А.Ярчевский/А.Цебоев, Вокал: Ира Николаева) 2008.





08 February 2013

IDs


The Extended Day and Other Memories of Cold Weather VII / Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде VII



The Extended Day and Other Memories of Cold Weather 

VII

Euterpe and Melpomene would meanwhile
be tuning up their tooting instruments,
then up would bob the maestro like a sealion
out of the icehole that the spotlight melts,
a soloist all spiffed up like a penguin
slides to position on the stage’s floe,
while busily the old crone kappeldiener
hands broadsheets out, like nihilist of yore;
I register this tra-la-la, but meantime
a different object holds my eyes in thrall:
that twinkling crystalline inverted mountain,
that cascade frozen high above the stalls,
whose final spark of light was soon to die,
and nothing I can do will make it stay.

On stage a squire pretends to be a peasant,
the backdrop twitches, light follows the dark,
the music marches us away to prison,
deprives us of our rights, puts us to work;
the heroine wrings her hands (right to the shoulders),
puts bells into our ears and makes them ring,
performs a strip-search of our hearts and souls, and
confiscates each and every sharp-edged thing.

The generals and the ministers and the statesmen
stiff in their boxes. Conversation dies.
The bargirl reads her agitprop-escapist
novel. But no escape from snow and ice.
Napkin. Ice bucket. Buffet iced with marble.
Frosty tall glasses. Snowy pinafores.
A rounded heap of glacier mints, their wrappers
with polar bear on iceberg, lies before.
Oh, how I used to love the chill wide spaces
of foyers bare in January’s first days,
and the soprano screech: ‘My dearest, take me’,
while sunshine strokes the plush of window drapes.

Outside, sole guardians of the Michael Garden
bullfinches, in Suvórov uniform;
two lions, paw-up, strut like their commanders,
with pats of snow up here and on the rump.
Behind, Neva clapped up in chains for winter,
Karelia, Barents puddle not that far,
the source that sends us down this freezing weather—
the basic fact that makes us what we are.
Things stay the way our bronze creator made them;
the colder we, the closer our embrace;
an Ice Palace was built, and when it melted,
we raised the Winter one to take its place.

But all the same, and now I really mean it,
the measured ebb and flow of opera leads
to thinking—if I’ve had a drop too many—
that warm seas are what Russia really needs! 


***

(Translation © G.S. Smith)




Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде 


VII

Покуда Мельпомена и Евтерпа
настраивали дудочки свои,
и дирижер выныривал, как нерпа,
из светлой оркестровой полыньи,
и дрейфовал на сцене, как на льдине,
пингвином принаряженный солист,
и бегала старушка-капельдинер
с листовками, как старый нигилист,
улавливая ухом труляля,
я в то же время погружался взглядом
в мерцающую груду хрусталя,
нависшую застывшим водопадом:
там умирал последний огонек,
и я его спасти уже не мог.

На сцене барин корчил мужика,
тряслась кулиса, лампочка мигала,
и музыка, как будто мы — зека,
командовала нами, помыкала,
на сцене дама руки изломала,
она в ушах производила звон,
она производила в душах шмон
и острые предметы изымала.

Послы, министры, генералитет
застыли в ложах. Смолкли разговоры.
Буфетчица читала «Алитет
уходит в горы». Снег. Уходит в горы.
Салфетка. Глетчер. Мраморный буфет.
Хрусталь — фужеры. Снежные заторы.
И льдинками украшенных конфет
с медведями пред ней лежали горы.
Как я любил холодные просторы
пустых фойе в начале января,
когда ревет сопрано: «Я твоя!»,
и солнце гладит бархатные шторы.

Там, за окном, в Михайловском саду
лишь снегири в суворовских мундирах,
два льва при них гуляют в командирах
с нашлепкой снега — здесь и на заду.
А дальше — заторошена Нева,
Карелия и Баренцева лужа,
откуда к нам приходит эта стужа,
что нашего основа естества.
Все, как задумал медный наш творец, —
у нас чем холоднее, тем интимней,
когда растаял Ледяной дворец,
мы навсегда другой воздвигли — Зимний.

И все же, откровенно говоря,
от оперного мерного прибоя
мне кажется порою с перепоя —
нужны России теплые моря!


***



07 February 2013

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather VI / Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде VI

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather 

VI

My best friend was a semi-foe as well,
a man who would not make his bed, not ever.
You won’t believe this, but we’d talked together
the whole day through. Now, semi-darkness fell;
end of the working day, the murk of March,
two blocks away the ever-present river,
me wishing now that something would deliver
us from the non-stop natter, but I marched
ahead, saying my piece on ethics, ought-tos,
bearing one’s cross—but he had gone adrift.
With arms across and hands gripping his shoulders,
he sat there hunched, like someone frozen stiff.
This purely female gesture quite undid
the straight line of my argument’s direction.
I thought of what wise Gershenzon once said:
‘Deficiency is cognate with perfection’.

To be continued...

(Translation © G.S. Smith)

Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде 

VI

Мой самый лучший друг и полувраг
не прибирает никогда постели.
Ого! за разговором просидели
мы целый день. В окошке полумрак,
разъезд с работы, мартовская муть,
присутствие реки за два квартала,
и я уже хочу, чтоб что–нибудь
нас от беседы нашей оторвало,
но продолжаю говорить про долг,
про крест, но он уже далече.
Он, руки накрест, взял себя за плечи
и съежился, как будто он продрог.
И этим совершенно женским жестом
он отвергает мой простой резон.
Как проницательно заметил Гершензон:
«Ущербное одноприродно с совершенством».

Продолжение следует....

06 February 2013

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather V / Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде V

Campfire magazine

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather 


V

... I worked on Campfire. In that dismal hole,
a long way from the ratrace and newsmakers,
I met a hundred—two, for all I know,
transparent youths and most uncomely maidens.
Down with a cold, they’d creep up to my desk,
and, with a touch of arrogant flirtation,
announce: ‘I’ve brought along a couple of texts.’
An editor, to them I was like Satan.
Shielded behind their vast pretentiousness,
they talked about the text, as taught by Lotman,
as if it were an impenetrable mass,
a slab of concrete with an armature in.
It all was neither fish nor fowl, but verbiage
let down with limpness so it turned to mush;
but all the same, from time to time I managed
to print this nonsense. God will be my judge.

Frost. In the Tauride Garden, sunset stripe
showed yellow, and the snow beneath was rosy.
And people’s idle chatter as they stride
was monitored by vigilant Morózov—

Pavlik, the one who did that evil deed.
The chipboard portrait of this Pioneer
has chipped off from the cold, but still, indeed
they have it cosy. 


                            Time went on ahead.
The first day of another month approached, and
the secretary counts out our paltry screw.
And time went on, begging nobody’s pardon,
and landed everyone in a different do.
Now, some get stoned on strong tea in the GULag,
some in the Bronx make war upon the roach;
in mental homes yet others cluck and cuckoo,
brushing the baby devils from their coats.

To be continued...

(Translation © G.S. Smith)


Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде 

V

… в «Костре» работал. В этом тусклом месте,
вдали от гонки и передовиц,
я встретил сто, а, может быть, и двести
прозрачных юношей, невзрaчнейших девиц.
Простуженно протискиваясь в дверь,
они, не без нахального кокетства,
мне говорили: «Вот вам пара текстов».
Я в их глазах редактор был и зверь.
Прикрытые немыслимым рваньем,
они о тексте, как учил их Лотман,
судили как о чем–то очень плотном,
как о бетоне с арматурой в нем.
Все это были рыбки на меху
бессмыслицы, помноженной на вялость,
но мне порою эту чепуху
и вправду напечатать удавалось.

Стоял мороз. В Таврическом саду
закат был желт, и снег под ним был розов.
О чем они болтали на ходу,
подслушивал недремлющий Морозов,
тот самый, Павлик, сотворивший зло.
С фанерного портрета пионера
от холода оттрескалась фанера,
но было им тепло. 


                          И время шло.
И подходило первое число.
И секретарь выписывал червонец.
И время шло, ни с кем не церемонясь,
и всех оно по кочкам разнесло.
Те в лагерном бараке чифирят,
те в Бронксе с тараканами воюют,
те в психбольнице кычат и кукуют,
и с обшлага сгоняют чертенят.



Продолжение следует....



05 February 2013

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather IV / Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде IV

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather 

IV

The young man, all agog with love and fast-approaching
Death...
V. Zhukovsky


Above a lake in which one might well drown,
along a road where one might be knocked down, 

beneath a sky of con-trail dash and dot
I saw a horse pulling a rickety cart,
and realised as I watched that herbivore
that these components made up something more.
This entire scene was like my native parts—
where hay is fragrant and the dogs do bark,
toasts raised to Russia, carp hooked on the line,
where Klava walks out with her Nikolai,
and where there are so many friends of mine.
One in particular sprang to my mind.

Even for Moscow, this frost was a hard one.
My friend was sober, pensive, flush with dough.
He split his banknotes into two big handfuls.
Reflected, then decided to take both.
We went to the top restaurant in the city,
they let us in, although they had their doubts;
we wheedled the best table, set up business,
and hangers-on immediately turned out.
Much gravitas was gained as platters emptied—
not by my friend, for he was growing light,
turning into a quite amazing mentor,
with plans to set the entire world to rights.
Stretching himself to his considerable measure,
to clashing forks, and also kitchen stink,
he said: ‘Behold, my friends, once more we’re beggars,
and this will be our final farewell drink!
Let’s toast the planets on their constant way,
Pushkin, the Russians and their friends the Jews,
let’s bring good news to all who stand and wait,
and tell them there’s no death, and never was.


To be continued...
(Translation © G.S. Smith)


Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде 

IV

И он, трепеща от любви и от близкой
Смерти…
В. Жуковский

Над озером, где можно утонуть,
вдоль по шоссе, где могут раскорежить,
под небом реактивных выкрутас
я увидал в телеге тряской лошадь
и понял, в травоядное вглядясь,
что это дело можно оттянуть.
Все было, как в краю моем родном,
где пахнет сеном и собаки лают,
где пьют за Русь и ловят карасей.
где Клавы с Николаями гуляют,
где у меня полным–полно друзей.
Особенно я вспомнил об одном.

Неслыханный мороз стоял в Москве.
Мой друг был трезв, задумчив и с получки.
Он разделял купюры на две кучки.
Потом, подумав, брал с собою две.
Мы шли с ним в самый лучший ресторан,
куда нас недоверчиво впускали,
отыскивали лучший столик в зале,
и всякий сброд мгновенно прирастал.
К исходу пира тяжелел народ,
и только друг мой становился легок.
Тут выяснилось, что он дивный логик
и на себя все объяснить берет.
Он поднимался в свой немалый рост
средь стука вилок, кýхонной вонищи
и говорил: «Друзья, мы снова нищи
и это будет наш прощальный тост.
Так выпьем же за стройный ход планет,
за Пушкина, за русских и евреев
и сообщением порадуем лакеев
о том, что смерти не было и нет».


Продолжение следует....



04 February 2013

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather III / Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде III

The Mikhailovsky Castle  Ph: Marina AnМихайловский замок  фото: Марина Ан



The Extended Day and Other Memories of Cold Weather

III

Our palms and throats still tickly from applauding
a play by Shvarts in cringing-comic mode;
someone has been dispatched, clutching the token,
to get the galoshes from the garderobe.
Little me waiting, swaddled to the eyebrows,
for a troika by the Mikhailovsky House,
with crumpled trophy fading in the pocket—
the toffee-paper programme from the show.

The curtain’s down. The lights have all been doused.
The greasepaint washed away. Oakum and horsehair
hung on their nails until the second house.
It’s nice, a theatre with no audience.
After his last-act triumph over evil,
meal-ticketed hero makes for the buffet.
And for us too there is a fine finale—
our tram arrives almost without a wait.

A scarlet dragon coming on, right at us,
two different-coloured eyes burn at its brow.
And all the long long way to Prospekt Gaza
is peristalsis in the monster’s bowel.


To be continued...

(Translation © G.S. Smith)


Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде

III

Евгений Шварц пугливым юморком
еще щекочет глотки и ладони,
а кто–то с гардеробным номерком
уже несется получить галоши.
И вот стоит, закутан до бровей,
ждет тройку у Михайловского замка,
в кармане никнет скомканный трофей —
конфетный фантик, белая программка.

Опущен занавес. Погашен свет.
Смыт грим. Повешены кудель и пакля
на гвоздик до вечернего спектакля.
В театре хорошо, когда нас нет.
Герой, в итоге победивший зло,
бредет в буфет, талончик отрывая.
А нам сегодня крупно повезло:
мы очень скоро дождались трамвая.

Вот красный надвигается дракон,
горят во лбу два разноцветных глаза.
И долго–долго, до проспекта Газа,
нас будет пережевывать вагон.


Продолжение следует....



03 February 2013

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather II / Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде II

Kunstkamera, St. Petersburg.
















The Extended Day and Other Memories of Cold Weather


II

Extended day for close-cropped little noggins
kept in by a stockade of failing scores,
but catapults can’t cross the cordon, so things
for me could be considerably worse.

There’s many ways of holding in the warmth
besides packing the window frames with mastic.
Dimly, as through a darkened pane, I watch
the teacher’s pointer travel downwards, tracking
along the path of birds’ migration route,
observed by dunderhead and lazybones.
South, to the south, it’s always to the south.
This holds in heat better than double glazing.
The Academy of Sciences in vain pursuit
dispatching wireless cables after us.
And then it’s ‘Dr Livingstone, I presume?’
And in response, a groan of happiness.

Where January’s absent from the diary,
shame-saving leaf covers the fount of grief,
stewed monkey meat provides the staple diet,
figs grow on trees, so no-one gives a fig.
We’ll christen these happy islands, these we’ll dub
with names of russified Germans, and thereafter
we’ll sail back to the city on the gulf—
the hemispheres are in my schoolboy atlas.

A yellow-hulled and golden-masted cruiser
is beached within the northern capital.
Her wardroom solid pipe-smoking infusion.
There’s blank-faced portraits hung on every wall.
I mean, all ready for the boy are martial
deportment, sideburn over shoulderboard,
the story of defeating Bonaparte
allied with Nelson,—instead of face, a hole.

The hard-man bosun pipes up with his whistle.
Stewards take orders from the galley cook.
From every portrait down at me is watching
a little specky boy with chubby cheeks.

To be continued...

(Translation © G.S. Smith)


Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде

II

Продленный день для стриженных голов
за частоколом двоек и колов,
там, за кордоном отнятых рогаток,
не так уж гадок.

Есть много средств, чтоб уберечь тепло
помимо ваты в окнах и замазки.
Неясно, как сквозь темное стекло,
я вижу путешествие указки
вниз, по маршруту перелетных птиц,
под взглядами лентяев и тупиц.
На юг, на юг, на юг, на юг, на юг.
Оно надежней, чем двойные рамы.
Напрасно академия наук
нам посылает радиопрограммы,
«Я полагаю, доктор Ливингстон?»
В ответ счастливый стон.

Края, где календарь без января,
где прикрывают срам листочком рваным,
где существуют, обезъян варя,
рассовывая фиги по карманам.
Мы обруселых немцев имена
подарим этим островам счастливым,
засим вернемся в город над заливом —
есть карта полушарий у меня.

Вот желтый крейсер с мачтой золотой
посередине северной столицы.
В кают–компании трубочный застой.
Кругом висят портреты пустолицы.
То есть уже готовы для мальца
осанка, эполет под бакенбардам, 
история побед над Бонапартом
в союзе с Нельсоном и дырка для лица.

Посвистывает боцман–троглодит.
На баке кок толкует с денщиками.
Со всех портретов на меня глядит
очкастый мальчик с толстыми щеками. 

Продолжение следует....






02 February 2013

The Extended Day and Other Memories of Cold Weather - I / Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде - I

I see it clear: the dacha, the wild roses, the wooden fence, the gate with rusted latch...
Uzkanaves, Lithuania, 1973. Ph: L. Loseff / 
Я ясно вижу дачу и шиповник, забор, калитку, ржавчину замка...Ужканавес, Литва, 1973. Фото: Л. Лосев




The Extended Day and Other Memories of Cold Weather

And on that island they preserved the names
of maidens from the princely clan,
from times my heart can not forget
when winter never came.
Nina Mokhova

I

I see it clear: the dacha, the wild roses,
the wooden fence, the gate with rusted latch,
the shiny-wrinkled, baggy summer trousers;
I touch wood, superstitious as I am.
I see it clear: the samovar is fuming
like tsar or some high officer annoyed—
a colonel who’s been fuelled up with fircones,
and shakoed by a plume of lilac smoke.
So near, hold out your hand and you can feel it,
but there’s some sights you don’t care to repeat:
a second shameful battle of Tsushima—
the rising sun spread out on last night’s sheet.

A handsome chap holds forth on the veranda,
a guest for tea, ignoring the preserves,
and speaking words like ‘Universal manhood...
for Aryans respect... Jews to love Jews...
Which way to go? From here it’s one small step—
God’s kingdom or devil’s dictatorship?’

And now it’s back to winter cold. The reindeer
are being rounded up by grim-faced Lapps
in textbook fashion (see p. 23).
‘Soup’s on the stove-top, you can do the spuds’.

Soup on to warm. The spuds are boiling merry.
It’s opera on the radio, no doubt.
I hear it clear: the singers are the Aryans,
the aria’s words I simply can’t make out.


(Translation © G.S. Smith)

To be continued...


Продленный день и другие воспоминания о холодной погоде

На острове, хранящем имена
увечных девочек из княжеского рода,
в те незабвенные для сердца времена
всегда стояла теплая погода.
Нина Мохова

I

Я ясно вижу дачу и шиповник,
забор, калитку, ржавчину замка,
сатиновые складки шаровар,
за дерево хватаясь, суевер.
Я ясно вижу — злится самовар,
как царь или какой–то офицер,
еловых шишек скушавший полковник
в султане лиловатого дымка.
Так близко — только руку протяни.
Но зрелище порой невыносимо:
еще одна позорная Цусима,
японский флаг вчерашней простыни.

А на крыльце красивый человек
пьет чай в гостях, не пробуя варенья,
и говорит слова: «Всечеловек…
Арийца возлюби… еврей еврея…
отсюда шаг один лишь, но куда?
до царства Божия? до адской диктатуры?»

Теперь опять зима и холода.
Оленей гонят хмурые каюры
в учебнике (стр. 23).
«Суп на плите, картошку сам свари».

Суп греется. Картошечка варится.
И опера по радио опять.
Я ясно слышу, что поют — арийцы,
но арии слова не разобрать.


Продолжение следует....