28 December 2011

I turned on the TV and saw a house blown up / Включил TB - взрывают домик



I turned on the TV and saw a house blown up.
It fell open like a volume dropped;
flames victimized
its pitiful quires.
Nimble as a pine marten, ranging
over all the pages,
from the table seizing meat,
making mirrors melt.
What distant scene did they reflect?
What grief did they detect?
What kind of life was gobbled by the searing heat—
novel? poem? dictionary? ABC?
What alphabet did the story use—
ours? Knotted Arabic curlicues?
Hebrew? Roman? No way to know
when something’s going up in smoke.

30 April 1996
Eugene


(Translation © G. Smith)


Включил TB - взрывают домик.
Раскрылся сразу он, как томик,
и пламя бедную тетрадь
пошло терзать.
Оно с проворностью куницы
вмиг обежало все страницы,
хватало пищу со стола
и раскаляло зеркала.
Какая даль в них отражалась?
Какое горе обнажалось?
Какую жизнь сожрала гарь —
роман? стихи? словарь? букварь?
Какой был алфавит в рассказе —
наш? узелки арабской вязи?
иврит? латинская печать?
Когда горит, не разобрать.


30 апреля 1996
Eugene



11 December 2011

Self-Portrait with Plant / Автопортрет с растением

Self-Portrait with Plant 


I move on now to sketch myself in diadem of dill, 

blackcurrant leaf to serve instead of fig. 

Tough little pickle, me, but still unpicked. 

Over my crown, a putto struts the gopak. 

Next item: unfurled, a scroll showing the enfilades 

where I taught aliens to read between the lines. 

(I didn’t see, fool that I was—of course 

to them the actual lines were totally obscure.) 

I look at my slim pack of days in store. 

How shall we occupy ourselves? We’ll put down roots. 

Has the plant flowered? Has it run to seed? 

Almost unseemly to inspect this colour-weave! 

Let’s put down roots into this ashy foreign soil, 

so they descend through the black sphere below, 

and sprout, 

if not as gluey leaf in the land I once called home, 

then as a scrawny shoot 

poked through cracked asphalt, fag ends, fragments, gobs of goo.

(Translation © G. Smith)




Автопортрет с растением 


Засим я себя нарисую в укропном венце, 

с листочком для крепости черносмородным на нижном конце. 

Я крепкий огурчик. Я даже не сорван пока. 

Амурчик над темечком пляшет еще гопака. 

Вот свиток развернут, на коем начертан чертог, 

где я обучал иноземца читать между строк. 

(И было неведомо мне, дураку, 

что мой иноземец читать не умеет строку.) 

Гляжу на нетолстую пачку оставшихся дней. 

Так чем же займемся? Займемся пусканьем корней. 

Растенье в цветочках? Растенье, ушедшее в плеть? 

На цветоплетенье почти неприлично глядеть! 

Запустим-ка корни в подзол иностранной земли, 

чтоб шар этот черный они бы насквозь проросли, 

чтоб вылезли, 

если не клейким листочком в земле земляков, 

хоть тощим росточком 

средь трещин асфальта, окурков, обрывков, плевков. 

16 November 2011

Torvaianica


Torvaianica photo: TripAdvisor.com


Torvaianica 

It turns out, everything can be repeated.
For me a second birth once came to pass
near one of Rome’s dingy suburban beaches.
The new name now released to me was: Loss.

So then completely free I roamed round Rome, with
no memory, no money, and no shame!
Speaking my native Russian, only rhyming—
and it was sounding good as well. But then,

out from behind those statues with no noses,
those serried ranks of columns, I saw nod
a Jewish profile sporting sparse face fungus,
a hunchbacked, horn-racked spectre of the North.


(Translation © G. Smith)


Torvaianica

Всё в мире оказалось повторимо.
Вторично мне родиться довелось
в невзрачном дачном пригороде Рима,
а имя новое определилось – Лось.

О, как свободно я бродил по Риму
без памяти, без денег, без стыда!
По-русски говорил, но только в рифму
и получалось здорово, когда

мне вдруг кивал из-за безносых статуй,
из-за колонн, бредущих чередой,
горбатый призрак, северный, сохатый,
с еврейским профилем и жидкой бородой.

14 November 2011

Imitation / Подражание


Photo: W. Parker Schweizer

Imitation


Tart up death-facing man all you can,
in autumn he stands alone.
His pathetic gong (he served in the ranks)
swings on its orange ribbon.
For its no-camouflage tunic in the woods,
I pity the aspen tree.
This is some alien string I’ve touched,
alien vestment for me.
Imitation, of course! But can you recall,
where it’s from, of whom?
Reflected tree in a deep forest pool:
is that sort of stealing, too?
But reflection must also be imitation,
immersion of boughs into dark.
Just as the naked aspen’s vibration
is imitated by my red heart.
(Translation © G. Smith)


Подражание


Как ты там смертника ни прихорашивай,
осенью он одинок.
Бьется на ленте солдатской оранжевой
жалкий его орденок.
За гимнастерку ее беззащитную
жалко осину в лесу.
Что-то чужую я струнку пощипываю,
что-то чужое несу.
Ах, подражание! Вы не припомните,
это откуда, с кого?
А отражение дерева в омуте –
тоже, считай, воровство?
А отражение есть подражание,
в мрак погруженье ветвей.
Так подражает осине дрожание
красной аорты моей.

02 November 2011

Stanzas / Стансы





Stanzas


The arrangement of the planets
and the dismal look of the coffee grounds
tell us there is no God and
the angels are not omnipotent.

And all other characters,
portents, signs and marks
don’t clarify crap,
only drown everything in obscurity.

All the thoughts in my mind
bob around and are disjointed,
and all my friends’ verses
are uncut and uncouth.

When I scurry about the city,
on business or out strolling,
I catch with my accustomed ear
from every side only the sound “uck”.

Overworked like a truck,
whimpering like an ailing bitch,
the language’s been stripped of grammar,
you can’t tell one sound from the next.

The fool yelling from a mile away,
and the windbag drawing you aside,
they’re all speaking emptiness,
the words flow into a funnel,

which gurgled, then was gone entirely,
already merged into a simple howl.
But a wing is still rustling,
fluttering overhead.


Стансы


Расположение планет
и мрачный вид кофейной гущи
нам говорят, что Бога нет
и ангелы не всемогущи.

И все другие письмена,
приметы, признаки и знаки
не проясняют ни хрена,
а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей
подпрыгивают и бессвязаны,
и все стихи моих друзей
безo'бразны и безобра'зны.

Когда по городу сную,
по делу или так гуляю,
повсюду только гласный У
привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,
скулящий, как больная сука,
лишен грамматики язык,
где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,
болтун, уведший вас в сторонку,
все произносят пустоту,
слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,
уже слилось к снлошному вою.
Но шелестит еще крыло,
летящее над головою.

(Translation © Henry Pickford)


14 October 2011

Dove l’aria “si arrosa di tegole” / Где воздух "розоват от черепицы"



Dove l’aria “si arrosa di tegole”,
dove i leoni sono alati e, invece, gli uccelli
sui lastroni della Piazza preferiscono,
come tedeschi o giapponesi, incedere;
dove possono nuotare i gatti, i muri – piangere,
dove il sole, che fatto in tempo a sparger chiazze d’oro
di buon’ora e ha tastato con un gomito
di raggio la laguna, decide che è ora del bagnetto –
là tu sei incagliato, rimasto e disciolto,
stravaccato su una sedia davanti a un caffè, 
hai dato un tiro, sei rimasto immobile, sdoppiato,
sei svolacchiato via come anello di fumo e – chi
ti prende più ormai, ora che sei ovunque –
ora d’un tocco fai tintinnare il servizio da tè
delle chiese, ora trascorri come vento nel giardino,
tu fuoriuscito di sola andata, uomo in impermeabile,
detenuto in fuga che, trovata nell’oltrespecchio
un’uscita, – e che prendano pure i bastoni –
sei svanito a un incrocio di paralleli,
senza lasciare sull’acqua traccia alcuna,
mutandoti in malconcio rimorchiatore, 
in madreperla di nubi sopra un canale torbido,
in odore di caffè la domenica mattina,
dove resurrezione è domani e sempre.

9 maggio 1996, Eugene, Oregon

(translation © Alessandro Niero)



Где воздух "розоват от черепицы",
где львы крылаты, между тем как птицы
предпочитают по брусчатке пьяццы,
как немцы иль японцы, выступать;
где кошки могут плавать, стены плакать,
где солнце, золота с утра наляпать
успев и окунув в лагуну локоть
луча, решает, что пора купать, -
ты там застрял, остался, растворился,
перед кофейней в кресле развалился
и затянулся, замер, раздвоился,
уплыл колечком дыма, и – вообще
поди поймай, когда ты там повсюду –
то звонко тронешь чайную посуду
церквей, то ветром пробежишь по саду,
невозвращенец, человек в плаще,
зека в побеге, выход в зазеркалье
нашел - пускай хватаются за колья, -
исчез на перекрестке параллелей,
не оставляя на воде следа,
там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.

9 мая 1996, Eugene, Oregon

26 September 2011

A Cat’s Lament / Жалобы кота

A Cat’s Lament

Woe is me, O wretched, hapless me.
Neither in feline nor in mouse will I find succor.
Ah, how dark it is in October, alas, it’s darker
in October than in a Black man’s armpit.

The devil lent me claws on credit.
I tear another day from the calendar.
Wrap me up, O Life, in a neat bundle,
and bear me away on your lap in a tram.

Or, faster yet, in a taxi.
And after surveying the assortment of people,
ask of the old gruff nurse,
“Who’s last in line for being put to sleep?”



(Translation © Henry Pickford)


Жалобы кота
Горе мне, муки мне, ахти мне.
Не утешусь ни кошкой, ни мышкой.
Ах, темно в октябре, ах, темней
в октябре, чем у негра под мышкой.

Черт мне когти оставил в залог.
Календарный листок отрываю.
Уважи меня, жизнь, в узелок,
увези на коленях в трамвае.

Или, чтобы скорее, в такси.
И, взглянув на народа скопленье,
у сердитой старухи спроси:
“Кто последний на усыпленье?”

13 September 2011

"On his birthday, the poet Lev Loseff is watching the poet Joseph Brodsky singing 'Lili Marleen' on TV and drinking a glass of vodka, for his health, as wife Nina dutifully makes sure that Lyosha eats his pickle. Uflyand drew this before departing for the airport in June of 1989."

Drawings of Loseff by M. Belomlinsky / Рисунки Михаила Беломлинского

1971 
1974 
1983(?)
MB Illustration

12 September 2011

Pooch / Пёс



Pooch 


Because a pooch is no big deal—
a wagging tongue, a wagging tail—
I think of me
as like this modest length of fur,
this slightly smelly patch of hair.
I urge with glee

my slippery organ with no bone,
that chews the news away and home—
to do its best!
My little stump of fear and grief,
docked from a tougher piece of meat— 
wag nonetheless!

(translation © G.S. Smith)


Пёс  
Поскольку пёс устройством прост: 
болтаются язык да хвост,
сравню себя
я с этой шерстью небольшой,
с пованивающей паршой.
Скуля, сипя,

мой мокрый орган без костей
для перемолки новостей,
валяй, мели!
Обрубок страха и тоски,
служи за чёрствые куски,
виляй, моли!



  


02 September 2011

Frost/Loseff 4 September 1962 • Фрост/Лосев 4 сентября 1962 года

Robert Frost reading at Pushkin House, Leningrad, 9/4/1962.
Lev Loseff - bottom right corner, profile.
Joseph Brodsky - partially obscured by Frost's right shoulder. 

"Robert Frost to Losev Leningrad Sept 4 62."

That morning Robert Frost met Anna Akhmatova:
http://bit.ly/oTcZuM 
Mink Brook (After Robert Frost) / Норковый ручей (Подражание Фросту):
http://bit.ly/oNK9YC

30 August 2011

S.D. / С.Д.

S. D.

I’ve seen him emerge from oblivion,
like a miner out of the pithead,
after downing Lord knows how much over
the odds, a champ like Stakhanov.
Shirt singed by the fires of Hades,
and black in the face with horror.

But cleaned up, laundered, and sober,
a pedant he was, a fusspot—
washing dishes in good hot water,
mopping up the last little dust-mote.
The desk in apple-pie order.
Style and syntax clipped and sorted.

Those nitpicking letters, neatly
notated in tiny penpricks.
I didn’t resent his needling.
For he knew that at any instant
he could plunge back down again, gagging,
to dark filth and revolting chaos.

Poor old D! He had to be ready—
here’s what fuelled his rage for order—
he could never forget that maybe
the next time he might not be able
from the pit up to daylight to haul,
but would choke on his own blood in Hell.

4 March 2002

(Translation © G.S. Smith)


С.Д.

Я видал: как шахтер из забоя,
выбирался С.Д. из запоя,
выпив чертову норму стаканов,
как титан пятилетки Стаханов.
Вся прожженная адом рубаха,
и лицо почернело от страха.

Ну а трезвым, отмытым и чистым,
был педантом он, аккуратистом,
мыл горячей водой посуду,
подбирал соринки повсюду.
На столе идеальный порядок.
Стиль опрятен. Синтаксис краток.

Помню ровно-отчетливый бисер
его мелко-придирчивых писем.
Я обид не держал на зануду.
Он ведь знал, что в любую минуту
может вновь полететь, задыхаясь,
в мерзкий мрак, в отвратительный хаос.

Бедный Д.! Он хотел быть готовым,
оттого и порядок, которым
одержим был, имея в виду,
что, возможно, другого раза
нет, не вылезешь нà свет из лаза,
захлебнешься кровью в аду.


4 марта 2002г.


22 August 2011

Sergei Dovlatov and D. Loseff, Tallinn, 1974 (?) / Сергей Довлатов и Д. Лосев, Таллинн, 1974 (?)

Photo: Lev Loseff / Фото: Лев Лосев

Brodsky "In England" - 1977 / Бродский "В Англии" - 1977

In 1977, while working at Ardis Publishers, Losev self-published this micro-edition of Joseph Brodsky's "In England." This is copy 1 of 60.

Contents: Brighton Rock, North Kensington, Soho, East Finchley, Three Knights, York, Stone Villages


16 August 2011

Money / Деньги


Photo: Lev Loseff 
Фото: Лев Лосев

Money

Sure, money isn’t everything, but everything isn’t money.
Though nobody in any store ever gave me aught for naught.
I’m really fond of money, with its varied shades of greenery,
and the founding father portrait neat inside his oval court.

You should have lots of money, like pages in a scrapbook,
so you can sigh and say: ‘Just where to put it, I don’t know’.
As the bulge in front gets smaller, so the bulge behind gets larger,
in the left-hand back pocket, so it’s awkward to sit down.

A friend of mine was of this mind—a close friend, but not very,
a bosom pal who underneath was a ferocious foe.
People used to call him ‘Mr Signforwhatyouregetting’,
and he’d sign ‘Allthebestfromme’, admitting it was so.

His best was this: one stool, one bed, a cage with a pet parrot,
its fading senior-citizen eye contemptuous and cruel.
It was a talking parrot, but it didn’t talk that often,
in fact only in Russian, saying just one thing: ‘You fool’.

(translation © Gerald Smith)

Деньги
Деньги, конечно, не всё, но и всё не деньги.
За всё мне пока что в лавке никто ничего не давал.
Мне очень нравятся деньги, зеленые их оттенки,
портрет отца­основателя, вписанный в строгий овал.

Денег должно быть много, как страничек в общей тетради,
чтобы сказать со вздохом: «Не знаю, куда их деть».
Чем меньше бугрится спереди, тем больше бугрится сзади,
в левом заднем кармане, неудобно сидеть.

Так рассуждал мой близкий, но не очень, приятель,
друг закадычный, а, в сущности, лютый враг.
К нему обращались по имени Распишитесьздесьполучатель,
он и сам признавался, подписываясь: Желаювсякихблаг.

А вот и блага: табуретка, кровать, с попугаем клетка.
Старческий зрак попугая мутным презреньем набряк.
Попугай говорящий, но говорящий редко,
только по-русски и только одно: «Дур-р-рак».

15 August 2011

Conversation with a New York Poet / Разговор с нью-йоркским поэтом



Photo: Lev Loseff / Фото: Лев Лосев



Conversation with a New York Poet 


The fellow has a screw loose. 

He asked, smiling all the while, 

“Where are you going for the summer?” 



­– I’ll tell just you. One poet to another. 

I’m going to my hometown, 

the source of my native speech. 

My town’s built on the site of a meeting 

between an elephant and a pug-dog. 

Ladies sojourn there for the mud-baths. 

The town is perfectly depicted in the tale 

by Anton Chekhov, “Lady with a Handbag”. 



I’ll bring my Jewish passport, 

and take my seat in the Korean airliner, 

bless myself with the sign of the cross, – 

and away to my native land!

(translation © Henry Pickford)



Разговор с нью-йоркским поэтом


Парень был с небольшим приветом. 

Он спросил, улыбаясь при этом: 

“Вы куда поедете летом?” 



– Только вам. Как поэт поэту. 

Я в родной свой город поеду. 

Там источник родимой речи. 

Он построен на месте встречи 

Элефанта с собакой Моськой. 

Туда дамы ездят на грязи. 

Он прекрасно описан в рассказе 

А. П. Чехова “Дама с авоськой”. 



Я возьму свой паспорт еврейский. 

Сяду я в самолет корейский. 

Осеню себя знаком креста – 

и с размаху в родные места!

09 August 2011

If you read Czech or German. "After Lev Loseff" by Petr Borkovec

Prague Metro poster of the poem.



Petr Borkovec

Volně ze Lva Loseva


Kalné zrcadlo duše
nikomu nic neříká.
Spíš mi dopis napsat můžeš –
popláču si, zanaříkám.

Jak je dnes u nás v zahradě?
Bezbarvé slunce v mračné jámě.
Poznamenej to do kalendáře a raděj
vrať se, podívej se na mě.

Spatříš člověka bez tváře, jak sedí,
čte, chleba se šunkou v ruce,
knihu, v níž vůbec nic není,
krom konce.

(1996)


Frei nach Lev Losev 


Der trübe Spiegel der Seele
hat niemandem etwas zu sagen.
Schreib mir vielmehr einen Brief –
ich werde weinen, klagen.

Wie es heute bei uns im Garten ist?
Farblose Sonne in einer Wolkenschlucht.
Notier das in deinen Kalender und komm
lieber heim, schau mich an.

Du wirst einen Gesichtslosen sehen, wie er,
mit einem Schinkenbrot in der Hand, dasitzt und liest
in einem Buch, in dem nichts ist,
außer dem Schluss.

(German translation by Christa Rothmeier.)

05 August 2011

Forgotten Villages / Las aldeas olvidadas / Забытые деревни

Photo: Lev Loseff, 1960 / Foto: Lev Losev, 1960 Фото: Лев Лосев, 1960


Forgotten Villages

In the Russian wilds there’s too many to count;

but no path to them can be found:

by flood and storm the bridges are cut,

and weeds have barraged the road.


There in April they plough, in August they reap,

they bare their heads to sit down;

they patiently wait for Christ to appear,

but whoever appears, they bow—


to troika-borne constable, archangel with horn,

to strange-coated passerby.

They doctor their ailments with water and herb,

and none of them ever die.


God vouchsafes them sleep the winter through,

and the snow piles up roof-high;

no ice-hole vigil, no chopping of wood,

no sleighrides, no games, no delight.


Their bodies find peace as they lie on their shelves,

and their souls dream dreams full of cheer.

So much warmth has lodged in their rough sheepskins,

it’ll last until spring is here.


From the book 'New Information About Carl and Clara' (1996)

(Translation © G.S. Smith)






Las aldeas olvidadas
 

En los páramos rusos ellas son infinitas,

pero ya no podemos encontrar los caminos

al caer los puentes, al batir las ventiscas

y al cerrar los senderos los troncos caídos.


Allí aran en abril y siegan en agosto,

no se sientan a cenar sin quitarse el gorro,

esperando el advenimiento, muy pacientes,

se inclinan ante todos los que aparecen,


sea gendarme a caballo, o arcángel

con su trompeta, o alguien de ropa extraña.

Allí se curan con el agua y el brebaje.

Allí nadie muere de nada.


En el invierno las hunde el Dios en el sueño

cubriéndolas con la nieve hasta el alero;

sin hacer leña, ni arreglar la cabaña,

ni trineos, ni juegos, ni algazara.


Junto al horno saborea el cuerpo la calma,

y los almas, los ensueños de fiesta.

Tanto calor se enreda en las zamarras,

que alcanza hasta la misma primavera.


Del libro “Nuevos datos sobre Carlos y Clara” (1996)

(Translation/traducción © Pável Grushkó)




Забытые деревни


В российских чащобах им нету числа,

все только пути не найдем –

мосты обвалились, метель занесла,

тропу завалил бурелом.


Там пашут в апреле, там в августе жнут,

там в шапке не сядут за стол,

спокойно второго пришествия ждут,

поклонятся, кто б ни пришел –


урядник на тройке, архангел с трубой,

прохожий в немецком пальто.

Там лечат болезни водой и травой.

Там не помирает никто.


Их на зиму в сон погружает Господь,

в снега укрывает до стрех –

ни прорубь поправить, ни дров поколоть,

ни санок, ни игр, ни потех.


Покой на полатях вкушают тела,

а души веселые сны.

В овчинах запуталось столько тепла,

что хватит до самой весны.

31 July 2011

No/Not - Another Translation / Нет - Другой перевод


No

You’re Russian? No, I am contagious.

My bio consists of missing pages.

I play a drunkard on the stage.

But yes, that’s where I came of age.



You’re Loseff? No, I am a Lifschutz,

the schmuck who always fell for stiff chicks

and pretty honors students smeared

with ink-stains, here and over here.



You’re human? No, I am a sliver,

a cracked Dutch tile out of context,

a weir, a mill, a rustic river –

God only knows what cometh next.


(Translation © Constantine Rusanov)

G.S. Smith's translation and the original are here.

30 July 2011

Still-life / Hатюрморт

A characteristic peculiarity of the Petersburg still-lifes
is that they remained unfinished.  -- Guidebook    

L. Loseff (1937 - 2009). Still-Life.
Paper, typewriter. Unfinished.

Характерная особенность натюрмортов петербургской школы
состоит в том, что все они остались неоконченными.
-Путеводитель


Л. Лосев (1937 — 2009). НАТЮРМОРТ.
Бумага, пиш. маш. Неоконч.

------


A characteristic peculiarity of the Petersburg

still-lifes is that they remained unfinished.

-- Guidebook



An onion in bandy slices. A salted cucumber winces. A bread rind bends in round. A rather course green light illuminates everything. There's not enough light from the window, that's where you're lying, asshole: the color of the bottle, the color of the cloth of the army uniform. Well, we won't go south. It costs too much. We're not members of the Academy of Arts nor of Sciences. Let Ivanov and Shchedrin go and paint myrtle bushes. Today we'll think up something simpler. Vaska, where the hell are you? Run over to the shop, Vasenka, and hock the still-life for a couple of roubles, to carry us through 'til the check comes. That light from the Neva is incredible. The candle. The reflected light of the stove. That, please take note, doesn't exist. There's no light in Petersburg. If only we could just sip a bit out of the still-life . . . What are you doing there, Vaska, whimpering with your lousy Finnmug. Greenness. Darkness. Looks like night has rolled round once again. It will remain unfinish There's still another picture A carafe, charcoal ruled, beside a faceted wineglass know an artist a little tipsy he fell asleep didn't wake up.



L. Loseff (1937 - 2009). Still-Life.

Paper, typewriter. Unfinished.



_______________________________________

Aleksandr A. Ivanov (1806 - 1858): Russian romantic painter.

Semyon F. Shchedrin (1745 - 1804): Russian landscape painter.

(translation © H. Pickford)



Характерная особенность натюрмортов
петербургской школы
состоит в том, что все они
остались неоконченными.
--Путеводитель


Лучок нарезан колесом. Огурчик морщится соленый. Горбушка горбится. На всем грубоватый свет зеленый. Мало свету из окна, вот и лепишь ты, мудила, цвет бутылки, цвет сукна армейского мундира. Ну, не ехать же на юг. Это надо сколько денег. Ни художеств, ни наук, мы не академик. Пусть Иванов и Щедрин пишут миртовые рощи. Мы сегодня нашустрим чего-нибудь попроще. Васька, где ты там жива! Сбегай в лавочку, Васена, натюрморт рубля на два в долг забрать до пенсиона. От Невы неверен свет. Свечка. отсветы печурки. Это, почитай, что нет. Нет света в Петербурге. Не отпить ли чутку лишь нам из натюрморта... Что ты, Васька, там скулишь, чухонская морда. Зелень, темень. Никак ночь опять накатила. Остается неоконч Еще одна картина Графин, графленый угольком, граненой рюмочки коснулся, знать, художник под хмельком заснул, не проснулся.


Л. Лосев (1937 — 2009). НАТЮРМОРТ.
Бумага, пиш. маш. Неоконч.

23 July 2011

‘As you get on, you can’t remember names’ / «Под старость забывают имена»

Photo: Lev Loseff, Helsinki, 1965 / Фото: Лев Лосев, Хельсинки, 1965



‘As you get on, you can’t remember names’

As you get on, you can’t remember names.
You try to tiptoe round these personnel mines
in conversation; but it’s deathly mute,
this universe where the anonymous meet.

Nameless rather than senseless is this world.
Just like the town of X, and that is where
XX your obedient servant now observes
the mist rising beyond his black pane’s square.

(Translation © G.S. Smith)



«Под старость забывают имена»

Под старость забывают имена,
стараясь в разговоре, как на мины,
не наступать на имя, и нема
вселенная, где бродят анонимы.

Мир не безумен — просто безымян,
как этот город N, где Ваш покорный
NN глядит в квадрат окошка чёрный
и видит: поднимается туман.

21 July 2011

Joseph Brodsky: A Literary Life: Review in The Prague Post

Joseph Brodsky: A Literary Life

Critical biography of Nobel laureate poet

By Stephan Delbos

Almost as soon as he began writing poetry, Joseph Brodsky lived in two worlds at once: Russian and English languages, the East and the West. Even after he emigrated to the United States in 1972, where he would....

20 July 2011

2 Poems from "Poems by Students of The Leningrad University" - 1958 - Два стихотворения из "Стихи студентов Ленинградского университета"

Loseff was 19.
Лосеву было 19 лет.





Anyone care to translate?

Excerpt from: “Exile as a Linguistic Event: Joseph Brodsky and Russian Émigré Poetry” by Yakov Klots

This is the final section of Chapter 4: Brodsky's New York and the "New York Text" of Russian Literature. Here Klots discusses Lev Loseff's poetic response to Brodsky's death, specifically in poems commemorating his life in New York.
Brodsky, Loseff and Loseff's Nova, New York 1981

Post Scriptum

            Brodsky’s death in New York on January 28, 1996, brought an avalanche of elegies by his fellow poets throughout the world, written in different languages. But it is in Lev Losev’s poetry that the reaction to the death of his friend seems to be the most intense, genuine and personal. There are several poems by Losev, in which he paints Brodsky’s portrait through Brodsky’s own words and where he depicts his poet-protagonist in his native Leningrad or in Venice, the “ideal” city of Brodsky’s poetry where his ashes rest on the island of San Michele.[1] But there are also two texts that are set in New York and seek to commemorate Brodsky, so to speak, in the language of the city where he lived for the last twenty years of his life and where he died.
The first poem (Text 1 in the Appendix to this chapter) contrasts the atmosphere of the funeral home on Bleecker Street with the outer space of the city orphaned by the death of its citizen. It is the city that pays true tribute to Brodsky in Losev’s poem by keeping a memory of him alive in its streets. The contrast is maintained through the division of the poem into two stanzas, the second portraying the city rather than the interior of the funeral home. Like a dog that has lost its way home, the wind carries down the scents of the poet’s favorite culinary attractions of Greenwich Village (Chinese food and coffee), as well as the air from the ocean and the river, where Brodsky would often go for a walk. It was an especially cold day in New York, and the only warmth in Losev’s poem comes from a coffee shop, a Chinese restaurant and the ocean that surrounds Manhattan:

Словно пес потерявшийся, ветерок переменный,
вместо палки и мячика, разыгравшись несет,
запашок конопляного масла из китайской пельменной,
теплый вздох океана,
пар кофейный
к похоронному дому и от.
                                                (Losev 2005, 22)

The shifting breeze, like a dog playing games with its owner,
is retrieving – not a ball or a stick, but odours:
whiff of sesame oil from a Chinese take-out,
the ocean’s warm exhalation,
coffee vapour,
wafting them up to the funeral parlour and away.

                                                (tr. G.S. Smith; LLA)

In the second poem (Text 2 in the Appendix to this chapter), Losev revisits the place that used to be Brodsky’s favorite in the city – the embankment of the Hudson in the area of the West Village. It was there that Brodsky took his friend for his first walk in New York, after Losev and his family landed at JFK on June 3, 1976:  

Был тихий летний вечер. Иосиф с несколько таинственным видом сказал мне: “Пойдем! Сейчас ты все увидишь и все поймешь.” Мы захлопнули за собой чугунную калитку и повернули налево. Прошли два небольших квартала и оказались на набережной Гудзона. Как бы продолжением Мортон Стрит служит большой, но обветшалый пирс. Справа к нему навечно, как крейсер Аврора, пришвартован корабль, почему-то превращенный теперь в школу кулинарного ученичества. Слева, свесив ноги, сидели рыбаки и парочки. Две девушки в майках крепко и подолгу целовались. “Правда, ужасно похоже?” спросил Иосиф. “На что?” На Ленинград, где-нибудь на Малой Невке.
Непохоже было ничуть! Гудзон очень широк – куда шире, чем Нева у Стрелки Васильевского острова, не говоря уж о Малой Невке. Вдали виднелся обрывистый, скалистый нью-джерсийский берег. Вниз по течению золотился океанский горизонт. Но так же, как в Ленинграде, пахло рекой, так же плескалась вода под пирсом, так же солнце высвечивало ободранный кирпич пакгауза, так же, в конце концов, можно было не спеша, за несколько минут дойти от реки до дому.

                                    (transcript of Losev’s radio essay for Voice of America; LLA)

It was a warm summer evening. With a slightly mysterious look, Joseph said: “Let’s go! Now you’ll see and understand everything.” We shut the cast-iron gate behind us and turned left. Walked two short blocks and ended up at the embankment of the Hudson. As a kind of extension of Morton Street there is a large albeit dilapidated pier. A ship, which for some reason has now been turned into a culinary school, is moored to the right-hand side of the pier forever, like the cruiser Aurora. On the left-hand side, legs dangling, sat fishermen and couples. Two girls in T-shirts were kissing and for a long time. “Looks terribly similar, doesn’t it?” Joseph asked. “To what?” “To Leningrad, somewhere on the Malaia Nevka.”
            It was not similar at all! The Hudson is very wide – much wider than the Neva near the Strelka of Vasilievsky Island, to say nothing of the Malaia Nevka. In the distance loomed the steep, rocky shore of New Jersey. Down the river, the ocean horizon shone golden. But just as in Leningrad, there was the smell of a river, the water splashed under the pier just the same, the sun was illuminating the shabby brick of the warehouse exactly the same, and finally, in exactly the same way, you could unhurriedly, from the river, in several minutes’ time, walk home.

Brodsky on the Morton St. parking pier on the Hudson, July 1977, Photo: Lev Loseff

           
As in the previous text, here, too, the city serves as a metonymical substitute for the poet: the very landscape of Greenwich Village near the Hudson seems to be irreparably distorted by Brodsky’s death. The river, which used to reflect his features, carries Losev’s memory of his friend down into the ocean, leaving only a faceless “concrete skeleton” where the pier used to be:

Было да сплыло, на то и вода.
Зря вот я трезвым приплелся сюда,
зря не напился.
То, что “сейчас” – это было “потом”.
Тупо гляжу на железобетон.
Нет больше пирса.  

                                    (Losev 2005, 45)

To be and to go; that’s what water is for.
To come here sober was no good at all—
I should have got pie-eyed.
What is ‘here and now’ was ‘later’ then.
So I stare dully at a concrete skeleton.
The pier has disappeared.

                                    (tr. G.S. Smith; LLA)


Two Poems by Lev Losev

Text 1. “В похоронном дому расшушукалась жизнь-выдвиженка...” (Losev 2005, 22). English translation by G.S. Smith (LLA):

* * *

В похоронному дому расшушукалась жизнь-выдвиженка,
и как много ее –
с кучей мертвых цветов Черномырдин, с ТВ Евтушенко,
с Брайтонбича бабье,
и треножники камер, как тонкие ноги карамор,
налетевших на свет, и толпа,
положившая глаз на аристократический мрамор
желтоватого лба.

Словно пес потерявшийся, ветерок переменный,
вместо палки и мячика, разыгравшись несет,
запашок конопляного масла из китайской пельменной,
теплый вздох океана,
пар кофейный
к похоронному дому и от.

* * *

The funeral parlour’s abuzz with life risen up from the ranks,
and more than a little:
Chernomyrdin with bunch of dead blooms, Evtushenko fresh from a telecast,
Brighton Beach biddies,
and camera tripods like lean-legged mosquito marauders
that swarm towards the light. The crowd
casts an eye on the aristocratic marble
of that yellowish brow.

The shifting breeze, like a dog playing games with its owner,
is retrieving – not a ball or a stick, but odours:
whiff of sesame oil from a Chinese take-out,
the ocean’s warm exhalation,
coffee vapour,
wafting them up to the funeral parlour and away.

Brodsky and Loseff on Staten Island Ferry, New York, July 1977



2. “Пирс испарился” (Losev 2005, 45). English translation by G.S. Smith (LLA):

Пирс испарился

Серый линкор отражен в синеве.
Парочки мирно воркуют себе,
гетеро и гомо,
и, как всегда у любой воды,
старый мудак на конце уды.
Тут мы как дома.

Доски повыщерблены. Линкор
на вечном приколе, в нем кулинар-
ная школа.
Плещутся волны. Смех поварят.
Баржи уходят за поворот
плавно и скоро.

То-то сюда мы ходили вдвоем,
друг мой, влюбленный в любой водоем,
я – тоже вроде.
Было да сплыло, исчезло, прошло.
Что вы там плещете, волны, назло?
Что вы там врете?

Было да сплыло, на то и вода.
Зря вот я трезвым приплелся сюда,
зря не напился.
То, что «сейчас» – это было «потом».
Тупо гляжу на железобетон.
Нет больше пирса.  


The Pier that Disappeared

A grey warship reflected in dark blue.
Couples who calmly bill and coo,
both hetero and homo;
plus what by any water you always find:
an old geezer at the end of his line.
This is where we felt at home.

The planking had seen better days. The warship
permanently docked, refashioned
as a catering school.
The waves lap. The cub cooks laugh.
Disappearing round the curve, barges plough
swift and smooth.

This is where we used to come, he and I.
My friend who adored water of any kind,
as I do too—well, sort of.
Now, all that has been and gone, disappeared, passed on.
Why do the lapping waves taunt me so?
Why do they tell tall stories?

To be and to go; that’s what water is for.
To come here sober was no good at all—
I should have got pie-eyed.
What is ‘here and now’ was ‘later’ then.
So I stare dully at a concrete skeleton.
The pier has disappeared.




[1] For example, in “Iosif Brodskii, ili oda na 1957 god” [Joseph Brodsky, or ode to the year 1957], Losev paints the portrait of a young Brodsky standing at an intersection in his native Leningrad that appears to be a rhymed list of concepts that inhabit Brodsky’s mature poetics, set in italics as if to mark a quotation: “душа крест человек чело / век вещь пространство ничего / сад воздух время море рыба / чернила пыль пол потолок / бумага мышь мысль мотылек / снег мрамор дерево спасибо” [soul cross person forehead / age thing space nothing / garden air time sea fish / ink dust floor ceiling / paper mouse thought moth / snow marble tree thank you] (Losev 2000, 274). In Losev’s poem “Gde vozdukh ‘rozovat ot cherepitsy…’” [Where the air is pinkish from the tiling], written three months after Brodsky’s death, Brodsky is back in Venice, accompanied by his own poetic images of the Italian city: “поди поймай, когда ты там повсюду – / то звонко тронешь чайную посуду / церквей, то ветром пробежишь по саду, / невозвращенец, человек в плаще” [it’s useless trying to catch you there as there you’re everywhere – / at one time touching the china / of the churches, at another running like the wind across the garden, a non-returner, a man in an overcoat] (ibid., 329).

Text © Yakov Klots

Brodsky, Garry Voskov, Loseff on Morton Street, New York 1978
Yasha (Yakov) Klots is a literary scholar, translator, and amateur photographer. His interests include Russia and Eastern Europe, Russian émigré literature and culture, linguistics and language philosophy, and New York City. He is currently working on an anthology of Russian poetry about New York. He is the author of Joseph Brodsky in Lithuania (St. Petersburg: Perlov Design Center, 2010; in Russian), which includes his photographs of Lithuanian towns and rural landscapes. Together with Ross Ufberg, he co-translated intro English Tamara Petkevich’s Memoir of a Gulag Actress (DeKalb: Northern Illinois UP, 2010) and Sergei Dovlatov’s The Outpost: Notes of a Correspondent (under submission). He lives in New York City and teaches Russian language and literature at Yale University.