26 October 2014

A Journey 3. In an Amsterdam Gallery / Путешествие 3. В амстердамской галерее

Woman in Blue Reading a Letter, Johannes Vermeer, c. 1663–64. Oil on canvas, 49.6 x 40.3 cm.
Rijksmuseum, Amsterdam.

A Journey

3. In an Amsterdam Gallery

                                    for Kees Verheul

The lady’s fan is stilled for evermore,
and silent is the lute of her gallant.
Into this scene comes stealing Jan Vermeer,
with subtle undermining, scheming plan.
Light coming in not via the window, oddly.
And Europe is all jumbled on the map.
It’s sixteen-something, but early today I
beheld that very cat wake from its nap.
My world’s been so stretched out, mijnheer Vermeer:
I swaallowed aall thoose ooysters in Oostend,
I’ve seen the temptresses that you revered—
your artful letter-readers, understand.
What do they read? Perhaps, memento mori.
We’ll all get there in time. But the sea comes
whispering grey from off that map of Europe.
‘Not all of us’, it murmurs, ‘only some’.
Vermeer, I’m stuck in your museum frame,
a barge trying to transit through a lock.
Calm master, who disguises Russian ‘time’
inside his name, like pleats across a smock.
It’s morning now. I have my onward ticket.
Departure sixteen-forty; spare time still.
Bread to be broken. Wineglass to be sipped at.
Knife point slipped into tender bivalve shell.
Translator’s Note: On the background to this poem, see the contribution by Kees Verheul to ‘Slova o Loseve’, Zvezda, 7 (2009).

(Translation © 2014 G.S. Smith)


3. В амстердамской галерее


На руках у дамы умер веер.
У кавалера умолкла лютня.
Тут и подкрался к ним Вермеер,
Тихая сапа, старая плутня.
Свет, но как будто не из окошка.
Европа на карте перемешалась.
Семнадцатый век, но вот эта кошка
Утром в отеле моем ошивалась.

Как удлинился мой мир, Вермеер,
Я в Оостенде жраал уустриц,
Видел прелестниц твоих, вернее,
Чтения писем твоих искусниц.
Что там, в письме? Не мементо ли мори?
Все там будем, но серым светом
С карты Европы бормочет море:
Будем не все там. Будем не все там.

В зале твоем я застрял, Вермеер,
Как бы баркас, проходящий шлюзы.
Мастер спокойный, упрятавший время
В имя свое, словно в складки блузы.
Утро. Обратный билет уже куплен.
Но поезд не скоро, в 16:40.
Хлеб надломлен. Бокал пригублен.
Нож протиснут меж нежных створок.

The Love Letter, Johannes Vermeer, c. 1669-70; Oil on canvas, 44 x 38.5 cm.
Rijksmuseum, Amsterdam

15 October 2014

Nina Talks about Tintoretto / Нина говорит о Тинторетто

Tintoretto (1518-1594), The Annunciation 1583-87, Scuola Grande di San Rocco, Venice

Nina Talks about Tintoretto

You remember ‘The Annunciation’?
Smashing the window to smithereens, like a bomber,
the archangel, wings spread wide,
bursts down into the room, in his wake
a squadron of cherubim with stern faces.
Meanwhile Mary, tiny and terrified, is sitting on her bed,
beneath it a chamber pot and her slippers.

What about ‘The Nativity’?

Front and centre there’s a massive Russian stove. And on it lie
two boys aged about ten,
gawping. Right at the back there’s cows, Mary, Joseph,
and a teeny wittle Jesus.

They all knew how to draw, but Tintoretto

also knew how to think.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Нина говорит о Тинторетто

«Благовещенье» помнишь?
Разбивая вдребезги стекло, как бомбардировщик,
в комнату сверху врывается с растопыренными крыльями
архангел, а за ним
эскадрилья херувимов с суровыми лицами.
Мария, маленькая, испуганная, сидит на кровати,
а под кроватью горшок и шлепанцы.

А «Рождество»?

Спереди здоровенная русская печь.  На печи
лежат двое мальчишек лет десяти
и глазеют.  А в глубине коровы, Мария, Иосиф
и маленький Иисусик.

Рисовать-то все умели, а Тинторетто

еще и мыслил.

06 October 2014

Sound and Colour / Звук и цвет

Dartmouth College Green, Hanover, New Hampshire

Sound and Colour

Autumn, time for vowels, yellow
and red. But consonants steal the show;
they rustle on with purpose set,
in backyards of the alphabet,
of parting, pity, and the blues.

‘Heard the news?
He put on his coat and shoes,
off he went, since then not seen.
Might as well have never been.’

Knavish rustle of pulsing blood.
Red beneath the eyelids’ blue.

(Translation © G.S. Smith)

Звук и цвет

Осень — время жёлтых, красных
гласных. Нет, на всё — согласных,
шелестящих деловито
на задворках алфавита
звуков жалости, печали и ухода.

«Вы слыхали?
Он оделся, он обулся,
он ушёл и не вернулся.
Был, как не был, человек».

Вороватый шелест пульса.
красный свет под синью век.

15 September 2014

Italian Poems, 3 - Ischia / Итальянские сихи, 3 - Иския

Italian Poems, 3


There was a man I knew dwelt in this world
until tuberculosis took his life,
and in his cups he proudly claimed (his word)
that he was ‘what you call entomophile.
My pension’s Group One disability,
and in the morning when I’m left alone,
I catch a fly, and pull its wings away,
then run a bath, climb into it, sit so
my Jewish pointer rises o’er the foam,
carefully place the insect on the spot,
and let it crawl. Poor bugger can’t take off!
“Swim for it?” thinks the fly—“this sea’s too hot,
no chance of making it to that white shore.
Stay on this island? It’s volcanic, though,
and any second now it’s going to blow...”’
(At a party once—recalling one thing more—
the change went missing from everybody’s coat.
Profound suspicion stayed with him from that.)
That’s all I can remember, even though
I searched my memory for three days straight,
walking the beach, and on the balcony,
while swivelling my out-of-focus eye
from Naples to Vesuvius on the right—
the last time that I feared I soon would die,
on Ischia, isle of holiday delight.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Итальянские сихи, 3


Я помню, жил на свете человек,
пока не умер от туберкулеза,
который, помню, гордо заявлял
по пьянке, что он насекомоложец.
Имея инвалидность первой группы,
поймаю муху, крылья оторву,
с утра, когда соседи на работе,
наполню ванну, сяду, чтоб торчал
из пены признак моего еврейства,
и муху аккуратно посажу —
поползай, милая, не улетишь без крыльев!
Пуститься в плаванье? но океан горяч,
не доплывешь до белых берегов;
остаться здесь? но остров вулканичен
и близко, близко, близко изверженье…
(Еще я помню, как-то раз в гостях
у всех пропала мелочь из пальто;
он был оставлен в сильном подозренье.)
А больше ничего о нем не помню.
Хотя я рылся в памяти три дня,
бродя по пляжу, сидя на балконе,
расфокусированный взгляд переводя
с Неаполя правее, на Везувий,
когда я в прошлый раз боялся смерти
и жил на Искии, курортном островке.

02 September 2014

The Rose Replies to the Nightingale / Роза отвечает соловью


The Rose Replies to the Nightingale

Night that won’t leave me alone, bagladylike.
With a bird that keeps on citing Zoshchenko,
trilling Hamsun and Tolstoi — a nightingale:
‘This world’s ruled by hunger and by love’.

Over the heady yellow of some pheasant’s eye,
from her briar — a local, humble guise —
here’s a rose replying to that blabbermouth.
Her reply, for me, will never lapse.

Courteous is her counsel, also necessary,
limpid (night-time, after all!), and sensitive,
when translated from the Finnish, saying: ‘Oh,
yes’, and then ‘Oh, no’, and then ‘perhaps’.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Роза отвечает соловью

Ночь, не отстающая, как нищенка.
Соловей, цитирующий Зощенко,
щёлкающий из Толстого с Гамсуном:
«Миром правят голод и любовь».

Над дурманной желтизной купавника
в местном, скромном облике шиповника
роза отвечает громогласному,
мне ее ответа не зaбыть.

Слово её, вежливое, нужное,
влажное (ведь дело ночью!), нежное,
с финского на русский переводится
как «о, да», «о, нет» и «может быть».

18 August 2014

Like a Dead Man in the Desert / Как труп в пустыне

Like a Dead Man in the Desert

(June 1959)

The thoughts were dancing in my head,
while Cossack squats seemed to beset
my jackboots and my breeches.
I was swearing my allegiance.

I mumbled words that weren’t my own,
wishing my lips could now take on
the sting of that wise serpent.
But it wasn’t in the statute.

The heavens with their blue and white
would not take pity on my plight,
and the seraphim kept vigil.
Swine-snouts, me in the middle.

The beefiest of the infernal sect,
his rifle held at the present,
was standing point, right-ender,
beneath the blood-red banner.

I looked upon this vile affair,
in silence vowed—‘I shall not swear
to serve under your colours,
stigmatic and accursed.

Satan you are, I’ll never vow
to serve you, here’s where you can go…
So do your worst and menace
me with your dimwit malice!’

Thus, like a corpse stiff at his post,
I took that personal, silent oath.
I swore it in the desert,
and I’ve kept it ever present.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Как труп в пустыне

(июнь 1959)

Плясали мысли в голове,
а сапоги и галифе,
казалось, шли вприсядку.
Я принимал присягу.

Слова я мямлил не свои.
Я жало мудрыя змеи
желал обресть устами.
Но нет его в уставе.

А белизна с голубизной
не сжаливались надо мной,
не спали Шестикрыла.
Кругом — свиные рыла.

А самый крупный мелкий бес
с оружием наперевес
стоял фланговоправым
под флагом, под кровавым.

И я, взглянув на эту гнусь,
молча поклялся: «Не клянусь
служить твоим знаменам,
проклятьем заклейменным.

Не присягаю, Сатана,
тебе служить, иди ты на...
Карай меня, попробуй,
тупой твоею злобой!»

Как труп, застывши на посту,
безмолвную присягу ту
я принял там, в пустыне,
и верен ей поныне.