22 September 2016

Wheezing, my train crawls across a field... / Поезд ползёт через луг сипя...


Wheezing, my train crawls across a field.
Drizzle has mussed up that stack of hay.
Mr Oneself should be fashioned, and fill
lines of verse that convey complaint.
Autumn’s here, so to cool one’s brow
window panes serve, and I’m not that keen
to fashion a piece about Mistress Love,
or another particular dame there’s been.
So, sir fashioner, refashion, rewind.
Patch up some lines you’ve had around.
Anything uttered on days of this kind
is bound to come out like a barking hound.
A barking hound with a hint of howl—
as if he had purged all words from his soul,
that Mr Someone who’s now passed on,
that particular man, Mr Singleton.

(Translation © 2016 G.S. Smith)
[From Sisyphus Redux, 2000]


Поезд ползёт через луг сипя. 
Дождь-моросец растрепал стожок. 
Надо бы про господина Себя 
жалостный сочинить стишок. 
Осенью для охлажденья лбов 
окна годятся, и я не спешу 
сочинять про госпожу Любовь 
и про ещё одну госпожу. 
Ну, сочинитель, чини, чини. 
Старые строчки латай, латай. 
Чего ни скажи в такие дни, 
выходит собачий как будто лай. 
Выходит лай и немножко вой, 
как будто душу освободил от слов 
один господин неживой,
господин один, один господин. 

16 September 2016

On the Death of Yu. L. Mikhailov / На смерть Ю.Л.Михайлова

V. Gerasimov, N. Loseff, L. Loseff and Yu. Mikhailov ca. 1961. Photo: Lev Loseff


On the Death of Yu. L. Mikhailov


My poem was seeking you...
Vyazemsky

Not rosary smoothness nor icon face—
what plucks at my heart is a splinter.
You were bull-like for all your time under God.
Time short. God strong. Bull fragile.

In champagne country the word lay in wait.
It was here that our dialogue ruptured—
along comes Vyazemsky, then Mandelstam,
then a palindrome, ‘smert′/Rheims’—stupid.

‘What to do? God takes the best’, they say.
He takes? Like a letter or money?
More weak or more strong, you were brother to me,
God is merciful. Now I’ve no brother.

It’s nine days now since I spoke of you.
But I pray that you’ll not be forgotten,
to the lucent Rose, to the bright-coloured Ray,
to the motes that swirl in the sunshine.

12-18 September 1990
Epernay-Paris

[From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information about Karl and Klara), 1996]

(Translation ©2016 G.S. Smith)

Lev Loseff’s close friend, the poet Yurii Leonidovich Mikhailov (8 June 1933-5 September 1990), was expelled from Leningrad University in 1952 for political reasons; he returned after the death of Stalin, graduated, and worked as a journalist. 

The epigraph comes from the first stanza of the poem Приписка [Codicil, 1854] by Prince Petr Vyazemsky (1792-1878): ‘Так из чужбины отдаленной/Мой стих искал тебя, Денис!/А уж тебя ждал неизменный/Не виноград, а кипарис’ [‘And so from a distant alien land/Denis, my poem was seeking you!/But awaiting you was the ever-present/not grapevine, but cypress’]. The poem was written as a codicil to a verse epistle Vyazemsky addressed to Denis Davydov (1784-1839), the famous hero of the war against Napoleon. In a letter, Vyazemsky explained: ‘At the end of 1838 the author, who was visiting Epernay, recalled Davydov’s story about how in 1814 he was in Epernay with his detachment of partisans, and encountered many friends there, and they burst into tears of joy at the encounter and later on had a joyful celebration. There the author wrote the first part of his epistle to Davydov, which remains unpublished, and it was the last he ever wrote to him. Davydov died soon after, and the author expressed the feelings aroused by the news of his death in the second
part of the epistle, which was written in 1854.’ 

На смерть Ю.Л.Михайлова


Мой стих искал тебя...
Вяземский

Не гладкие четки, не писанный лик,
Хватает на сердце зарубок.
Весь век свой под Богом ты был как бы бык.
Век краток. Бог крепок. Бык хрупок.

В шампанской стране меня слух поджидал.
Вот где диалог наш надломан:
то Вяземский ввяжется, то Мандельштам,
то глупый смерть-Реймс палиндромон.

Что ж делать - Бог лучших прибрал - говорят.
Прибрал? Как письмо иль монету?
То сильный, то слабый, ты был мне как брат.
Бог милостив. Брата вот нету.

Девятый уж день по тебе я молчу.
Молюсь, чтоб тебя не забыли,
светящейся Розе, цветному Лучу,
крутящейся солнечной пыли.

12-18 сентября 1990 года
Эперне-Париж



06 September 2016

In Memory of Pskov / Памяти Пскова

Pskov, The Tower of Thunder, Photo by Lev Loseff ca. 1961

In Memory of Pskov

That time when they imposed an air tax, put up
those prosecutions targeted at yogis
because they knew a way to pause their breathing
so’s to upset the budget of the state,
my job was tax inspector, I’d been slogging,
shaken to bits, in farm-collective pickups
(my rough-book verse back at the gazette building),
then hung out in that burg where now I’m not.

A Saturday. The town was clad in peasants.
A shower of rain dropped by and then departed.
The central food store put out beer—unusual—
to work at the gazette I bid adieu.
I served my queuing time, knocked back my portion,
no more—I wasn’t trying to save my pennies,
but there just weren’t that many serious boozers,
a few mushrooms with eyes were present, though.

I armed myself with bagel and Fet’s poems,
sat on the slope close to the Tower of Thunder.
The river twixt Assumption and Conception
flowed by, in all its scintillating breadth.
A bibber or two figured they had my number,
but knowing how my people can’t stand poets,
what was there I could say, to claim exemption?
Here’s what I said to them: ‘Let’s smell your breath!’

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

The last line of the second stanza refers to a rhyming catchphrase whose meaning remains obscure: ‘А у нас в Рязани грибы с глазами. Их едят — они гладят’ (‘Here in Ryazan′ we have mushrooms with eyes. They watch when they’re being eaten’); for some speculation see http://www.travel4us.ru/publ/info/russia/mushrooms_with_eyes/21-1-0-34.

The ‘Tower of Thunder’ (1525) stands on the banks of the Pskov river, a tributary of the Velikaya, which flows through the city of Pskov; see http://anashina.com/gremyachaya-bashnya. The churches of the Assumption and the Conception are two of the Pskov’s many medieval shrines.


Pskov, Church of the Epiphany, Photo by Lev Loseff ca. 1961

Памяти Пскова

Когда они ввели налог на воздух
и начались в стране процессы йогов,
умеющих задерживать дыхание
с намерением расстроить госбюджет,
я, в должности инспектора налогов
натрясшийся на газиках совхозных
(в ведомостях блокноты со стихами),
торчал в райцентре, где меня уж нет.

Была суббота. Город был в крестьянах.
Прошелся дождик и куда-то вышел.
Давали пиво в первом гастрономе,
и я сказал адье ведомостям.
Я отстоял свое и тоже выпил,
не то чтобы особо экономя,
но вообще немного было пьяных:
росли грибы с глазами там и сям.

Вооружившись бубликом и Фетом,
я сел на скате у Гремячей башни.
Река между Успеньем и Зачатьем
несла свои дрожащие огни.
Иной ко мне подсаживался бражник,
но, зная отвращение к поэтам
в моем народе, что я мог сказать им.
И я им говорил: «А ну дыхни».


23 August 2016

A Sonnet / Сонет

A Swallow in flight
Francis Place (English, 1647-1728) after Francis Barlow (English, c.1626-1704)

A Sonnet

That dubious Staff-Captain Fet
observes a swallow’s flight—vertiginous;
a butterfly; the veggie universe
basks in the attention it can get.

It’s all material for building things—
a sonnet maybe, that’ll fit,
the publisher then sends a lett-
-er with remittance, quite convincingly,

so he can put up a new barn—
the old one’s starting to disintegrate.
One reader stokes his samovar,

drinks up his glass of tea, and ruminates:
‘Where does that yid manage to excavate
such stuff, superior by far?’


[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]
(Translation ©2016 G.S. Smith)

Сонет

Сомнительный штаб-ротмистр Фет
следит за ласточкой стремительной,
за бабочкой, и мир растительный
его вниманием согрет.

Все это — матерьял строительный,
и можно выстроить сонет,
и из редакции пакет
придет с купюрой убедительной,

и можно выстроить амбар,
а то ведь старый подгнивает.
Читатель, вздувший самовар,

в раздумье чай свой допивает:
“Где этот жид раздобывает
столь восхитительный товар?”


08 July 2016

That Anniversary Thing / Юбилейное


That Anniversary Thing


It’s so good, is that graphomaniac
word-poetry gramophone-iac—
‘Let’s grab a boat and go sailing...’
Or a hansom cab splashing up filth!
To hear the poet-heretic railing,
covert-crossing himself from fear.
He’s a tallie, a very thin-skinned one,
but because of his resonant rhymes,
like by a toy scalpel, God-given,
I feel touched by his terrified eyes.

This tough guy, canary on shoulder,
by his nice Jewish girl cooed over,
by Evil-Giant Time who’s been poisoned,
pots a ball, cracks a joke or two.
And as for that death-pointing bowsprit,
he thinks it’s a billiard cue.
A ship from an old newspaper
puffs away with its cigarette stack.
So, poets, let’s head for ‘The Stray Dog’,
and take him along, poor chap.

Wrapped up in his yellow waistcoat,
the expert on viands sweet-tasting
toward his tragic mouth grapples
the corpulent corpse of a grouse.
So cut him a slice of pineapple,
for soon he will die, perforce.

[From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information concerning Carl and Clara), 1996]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

The poem takes off from the famous lyric with the same title by Mayakovsky in which he claims solidarity with Pushkin, written in 1924 for the 125th anniversary of the national poet’s birth; earlier, notwithstanding his profound admiration for Pushkin’s poetry, Mayakovsky had made several negative public statements about him and his ‘official’ reputation. The first couplet of Loseff’s poem probably alludes to the gramophone recording made of Mayakovsky’s poem by the great actor Kachalov: http://www.staroeradio.ru/audio/7526. For other details of Mayakovsky’s image mentioned here by Loseff, see Bengt Jangfeldt, Mayakovsky: A Biography, University of Chicago Press, 2014, translated by Harry D Watson. For Lev Loseff’s poem ‘Архипелаг’, dedicated to Jangfeldt and his wife, see the collection Послесловие; there is a translation in As I Said and here: http://levloseff.blogspot.com/2014/05/the-swedish-islands-a.html. ‘The Stray Dog’ was a bohemian cabaret in pre-revolutionary St Petersburg. The last four lines refer to Mayakovsky’s notorious squib of 1917: ‘Eat your pineapples, /Chew your grouse, /Your last day is coming, /bourgeois!’.


Юбилейное


О, как хороша графоманная
поэзия слов грамофонная:
“Поедем на лодке кататься…”
В пролетке, расшлепывать грязь!
И слушать стихи святотатца,
пугаясь и в мыслях крестясь.
Сам под потолок, недотрога,
он трогает, рифмой звеня,
игрушечным ножиком Бога,
испуганным взглядом меня.

Могучий борец с канарейкой,
приласканный нежной еврейкой,
затравленный Временем-Выем,
катает шары и острит.
Ему только кажется кием
нацеленный на смерть бушприт.
Кораблик из старой газеты
дымит папиросной трубой.
Поедем в “Собаку”, поэты,
возьмем бедолагу с собой.

Закутанный в кофточку желтую,
он рябчика тушку тяжелую,
знаток сладковатого мяса,
волочит в трагический рот.
Отрежьте ему ананаса
за то, что он скоро умрет.


18 June 2016

Natürlich

Photo © N. Sharymova

Natürlich


Exhausted by rage and/or boredom,
I laid myself down in the sun,
with the back of my head supported
on my Velemir—thick, weighty tome.

Little insects started assailing,
it was hot, it was bolkonskyoid,
then a grasshopper left on my eyelid
a letter, written in gold. 

The pull from one text to the other,
the urge that they have to blend,
sends a charge through my viscous-dough matter,
so it burgeons and starts to ferment.

(Translation © 2016 G.S. Smith)

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]

The poem plays with one of the most famous short poems in Russian, ‘Kuznechik’ (‘The Grasshopper’), by Velemir Khlebnikov (1885-1922), written in 1908 or 1909 and published in 1912; bristling with neologisms and onomatopeic effects, it exists in several versions, and has been extensively analysed. A reading of it by Khlebnikov’s friend Roman Jakobson may be heard at http://avantgarde.narod.ru/voices/rja_kuzn.mp3

[«Кузнечик»/Крылышкуя золотописьмом/Тончайших жил,/Кузнечик в кузов пуза/уложил/Прибрежных много трав и вер./«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер./О, лебедиво!/О, озари! A very approximate translation (ignoring rhyme) would be: ‘The Grasshopper. Winglinging the goldwriting/of its most delicate veins/A grasshopper’s laid away in its paunch-hopper/Many shoreline grasses and faiths./‘Peen! peen! peen! rat-tat-tatted a great tit./O, swanaculous!/O, illumine!’]

Professor Robin Milner-Gulland has pointed out (private communication, for which I am most indebted) that a more disguised, but perhaps equally important text lying behind Loseff’s poem is Nikolai Zabolotsky’s ‘Vsё, chto bylo v dushe’ (1936), which begins: ‘Everything I had in my heart, seemed again to be lost,/I lay in the grass, tormented by sadness and boredom,/and the beautiful body of a flower stood over me,/and a grasshopper, like a little watchman, stood before.’ [‘Всё, что было в душе, всё как будто опять потерялось,/И лежал я в траве, и печалью и скукой томим,/И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,/И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.’]

‘bolkonskyoid’ refers to the scene in War and Peace where Andrei Bolkonsky lies delirious on the field of Austerlitz after the battle.

Natürlich


Утомленный то скукой, то злостью,
я на солнце улегся пластом,
упираясь затылочной костью 
в Велемира увесистый том.

Совершали букашки набеги,
было жарко и болконскиймо,
и тогда мне кузнечик на веки
положил золотое письмо.

Притяжение текста и текста,
их стремление слиться в одно
гонит токи сквозь вязкое тесто,
и вспухает, и бродит оно.


07 June 2016

Slightly Sloshed / Слегка заплетаясь


Slightly Sloshed


It’s raining cats and dogs.
I fear the thigh-born god’s
today made me his prisoner,
and since first light, by gosh.

Should we invite some guests?
And kill the fatted calf?
One joint of one, though (let’s!) —
not too much to digest.

A strange sound, sort of ‘thunk!’
— me putting in the trunk
(I mean into the saucepan)
bone, flesh, and fresh herb dunk. 1 

My veal is on the boil.
Now to get real well oiled.
We’ve still got one decanter
not absolutely spoiled.

So pass it here, the so-and-so!
That just reward for work well done —
two-fifths god of oblivion,
and three-fifths god of H2O. 2

PS: ‘The Thigh-born god’ is Bacchus.
PPS: The last couplet is a periphrastic description of 40° vodka.

1. I pluck two leaves from my laurel wreath.
2. The sense of the poem is that one rainy day, the author is drinking vodka and braising veal.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)

Слегка заплетаясь


Льется дождь как из ведра.
Бог, рожденный из бедра,
победил меня сегодня
прямо с самого утра.

Не послать ли нам гонца?
Не заклать ли нам тельца?
То есть часть тельца (заклаем?) —
нам всего не съесть тельца.

Раздается странный стук.
Это я кладу в сундук —
то есть я кладу в кастрюлю
кость телячью, плоть и тук.1

Мой телец кипит, кипит.
Хочется с копыт, с копыт.
Но у нас еще графинчик
абсолютно не допит.

Эй, подать его сюды!
В нем награда за труды:
на две пятых — бог забвенья,
на три пятых — бог воды.2

Примечания

1. Вырываю два листочка из лаврового венца.
2. Смысл стихотворения: в дождливый день автор пьет водку и варит телятину.
P.S. «Бог, рожденный из ведра» — Бахус.

P.P.S. Последние две строчки — перифрастические описание
сорокаградусной водки.

26 May 2016

An Amphibronchitic Night 3. Ante lucem / Амфибронхитная ночь 3. Ante lucem


An Amphibronchitic Night

3. Ante lucem


It’s me who should always get picked on?
There’s times even I don’t feel right.
But now I can see there’s a in
the box headed ‘live through this night’.
My heart maybe flew through the window,
bursting out of my chest cavity,
then sat on a branch, chirping ‘It’s so
cold and scary, it’s too dark to see’.
No matter though, day’s started dawning.
The sun’s rising over the eaves,
and filling the piecrust of morning
with that golden nonsense of his.


[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)


Амфибронхитная ночь

3. Ante lucem


Я что — в каждой бочке затычка?
Мне тоже бывает невмочь.
Но вижу, проставлена
в графе “пережить эту ночь”.
A, может быть, сердце из клетки
грудной улетело в окно,
чирикает, сидя на ветке,
мол, холодно, страшно, темно.
Но вот уж светать начинает.
Вот солнце встает над стрехой
и утра пирог начиняет
своей золотой чепухой.

14 May 2016

An Amphibronchitic Night 2. Same Old Dream / Амфибронхитная ночь 2. Старый сон










An Amphibronchitic Night

2. Same Old Dream


Not in nature’s bosom, I tell you—
in some chemical grove instead
these nylon hides were collected.
The crowd tarted up in this tat
packs into the tram more hell-bent,
squashing me (very soon I’ll be dead).

The last crop of noble-fur creatures
rests in peace on far Solovki,
so these folks are marked like hyenas,
with spot-spattered, bristly skins.
It’s enough to set your head reeling,
the decomposition stink.

So, onward goes tram number something,
di-dum-di di-dum-di di-dee…
Which standing-up passenger’s snuffed it?
Me. Drag my corpse on down the street.
You’d think they might notice, just somebo-
-dy—nobody does, vacantly

their faces like heels, with no features,
down to tiny-print pages are pegged,
they’ve backhander rissoles in briefcase,
and self-conscious one dozen eggs,
while outside are the rainsoaked leavings
of school and hospital dregs.

Will these unto-authority-harkening
mucky necks ever be unbent?
Glance up at some new phalanstery,
all fourteen stories of it?
But now here’s the driver barking
‘We’re here, off you get…’

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)


Амфибронхитная ночь

2. Старый сон


Знать, не у природы на лоне,
знать, в химкомбинатском бору
добыты те шкуры нейлоньи.
Напяливши эту муру,
в трамвае толпа непреклонней
сжимает (похоже — умру).

Последних песцов поколенье
покоится на Соловках,
а этих окраска — гиенья,
вся в пятнишках и волосках.
И явственней запах гниенья —
до яростной боли в висках.

Трамвай шел какой-то там номер,
ламца-дрицаца-дрицаца.
Не я ль на площадочке помер?
Тащите меня, мертвеца.
Лица так и никто не повер-
нул — нуль был на месте лица —

склоняют подобия пяток
над мелкой печатью страниц,
в портфелях котлетовый взяток
и робкий десяток яиц,
за окнами мокрый остаток
деления школ и больниц.

Расправить покорные власти
немытые трубочки шей?
Взглянуть хоть на новый фаланстер
в 14 этажей?
Но гаркнул водитель: “Вылезьте,
приехали…”