31 October 2018

31 October 1958 / 31 oктября 1958 года

52 Vorovsky St. (Povarskaya St.), Moscow, 1950s


31 October 1958


                             My dream evoked sharp anguish.
                                                                     Martynov
               It’s only later on that you feel sick...
                                                                     Slutsky

The operation lasted no more than a minute.
Now Leonid Nikolaevich and Boris Abramovich
coward their way down Vorovsky Street,
feeling neither pain,
nor shame,
nor regret at the sight of that flock
of muses, sobbing as they disappear behind the Foreign Ministry.
Ahead there will be many summers,
winters, springtimes, trips abroad,
translations from the Eastern European,
the selected, the death, the commission for the literary legacy.

I imagine the space between hell and heaven
as an enormous railway station.
Where they spend the night (not sleeping though) on hard benches,
crowd round the buffet (the girl’s gone out for a minute),
stare at the epileptic having convulsions under the sign saying
‘Purchased Tickets are Non-Returnable
and Non-Exchangeable’,
and stand guard on their place in a queue stretching
immobile between grimy columns
like a tail between legs.

If anyone knows any genuine prayers,
say them for these two.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)

31 October 1958 is the date of the notorious meeting of the Moscow branch of the Union of Soviet Writers, called to ‘consider’ the case of Boris Pasternak after he published Dr Zhivago abroad and was awarded the Nobel Prize in literature. Thе meeting was held at the Union building on Vorovsky St, at the end of which towers the Stalin ‘wedding cake’ of the Ministry of Foreign Affairs. The poets Leonid Martynov (1905-80) and Boris Slutsky (1919-86) voted to expel Pasternak. Slutsky made a brief speech in favour of the motion; most sources agree that he never forgave himself for doing so. 
The first epigraph is from the opening of Martynov’s poem ‘The Chronicler of Tobolsk’ (‘Tobol’skii letopisets’, 1936), about a pre-revolutionary convict who has had his nostrils ripped by the state’s executioner, a standard form of punishment: ‘From morning on Soimonov was full of anguish, in a dream he had seen Peter [the Great]./The Tsar gave him a sniff of tobacco, but chortled as he said/‘With your ripped nostrils you’re going to spill it!’/That dream evoked sharp anguish.’ (Соймонов тосковал с утра,—/во сне увидел он Петра./Царь дал понюхать табаку,/но усмехнулся, говоря:/— Просыплешь, рваная ноздря! —/Сон вызвал острую тоску.) In editions of Loseff’s poetry теку, the last word of the epigraph, is evidently a misprint. 
The second epigraph derives from Slutsky’s poem about his service as a prosecutor when he was a political officer (politruk) during the Great Patriotic War, which inevitably evokes ‘the Pasternak affair’: ‘I used to be a judge, I know for sure/that judging people isn’t awkward in the least/—it’s only later on that you feel sick/if you make the mistake of  remembering…’  (‘Я судил людей и знаю точно,/что судить людей совсем несложно - /только погодя бывает тошно, /если вспомнишь как-нибудь оплошно’.)

31 oктября 1958 года 


Сон вызвал острую тeку. 
Мартынов 
Только вот потом бывает тошно... 
Слуцкий 

Операция продолжалась не более минуты. 
Леонид Николаевич и Борис Абрамович 
трусят по улице Воровского,
не испытывая ни боли, 
ни стыда,
ни сожаления при виде стайки
муз, рыдая удаляющихся за здание МИДа. 

Впереди еще будет много лет,
зим, весен, загранпоездок,
переводы с восточноевропейского,
избранное, смерть, комиссия по лит. наследству. 

Место между адом и раем
мне представляется огромным вокзалом.
Там они ночуют (но не спят) на твердых скамейках, 
толкутся у буфета (буфетчица ушла на минутку), 
глазеют на припадочного, бьющегося под табличкой 
«Купленные билеты назад не принимаются
и не обмениваются»,
караулят свою очередь,
неподвижную между грязных колонн,
как поджатый хвост. 

Если кто знает настоящие молитвы,
помолитесь за них. 



01 October 2018

From Vergil / Из Вергилия

Remains of Uusikirkko Church near Terijoki (a.k.a. Zelenogorsk)

From Vergil


… that my verse is pretty poor,
but if I could command the Aeolian mode,
I too could say: ‘And so, away he went,
just like a lawyer who has won his case,
and who then claps his client on the shoulder,
and leaves for his blue-paradise Campagna’
(or else Zelenogorsk, the one that’s green). 

The music of departure sounds so clear
in backwoods quiet when autumn is approaching!
See how this splash of cognac now refracts
a sunset ray falling slantwise across
the tumbler’s base, so as to gild this page
on which the final line is broken off
after a hyphen…

[From Новые сведения о Карле и Кларе, 2006]

(Translation © G.S. Smith 2018)

Из Вергилия


…что стих мой бедноват,
а вот владей я эолийским ладом,
и я бы мог сказать: «Он уходил,
как выигравший дело адвокат, 
когда, похлопав по плечу клиента,
он отбывает в синий рай Кампаньи»
(или зеленый рай Зеленогорска).

Как внятно в захолустной тишине
звучит под осень музыка ухода!
Как преломляет малость коньяка
на дне стакана падающий косо
закатный луч, который золотит
страницу, где последняя строка
оборвана на знаке переноса…

05 September 2018

Rain / Дождь


Rain


Soaking wet stretch the embankments,
raindrops, patternless
(monocles at casual dangle)
patter on my chest.

Making waves with circling motion,
mooring posts stand fast—
sort of top hats slick with moisture,
worn a little slant.

And the great lagoon’s a stage set,
bustling all the while,
far-off foam whips up, to make it
neckwear all in white.

You could spit over the eye-span
sailors need to cross.
Watching you is a small island,
fat-cheeked and snub-nosed.

With a gaze defunct and hardened
(damp, dead, and direct)
at the sky stares the wet marble
under which he rests,

ex-up-yours to the tsars’ playhouse,
that poor sybarite—
like unto the lion of Venice,
Diaghilev, in his pit.

Deep blue sea, so melancholy,
and the tombs so black!
In the minor ever droning,
with their white smokestacks,

two each, go the local steamers, 
ploughing up a wave.
Further, though, than the black pine trees
run the lines of rain.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation ©2018 G.S. Smith)

Дождь 


Набережные намокли, 
капли как-нибудь,
как небрежные монокли 
падают на грудь. 

То-то волны кольцевидны, 
сваи в них весь день, 
точно мокрые цилиндры, 
малость набекрень.

А большой лагуны сцена 
вечно в мельтешне,
там захлестывает пена 
белое кашне. 

Расстояния матросам
на один плевок. 
Толстощеким и курносым 
смотрит островок. 

Взглядом мертвым и упрямым 
(мокр и мертв, и прям)
смотрит в небо мокрый мрамор, 
под которым там 

бывший кукиш сцене царской, 
бедный сибарит,
аки лев венецианский 
Дягилев зарыт. 

То-то горе — сине море, 
черные гробы!
Но гудят, гудят в миноре 
в белых две трубы 

пароходы местных линий, 
воды бороздя.
И длиннее черных пиний
линии дождя. 

22 August 2018

More a No-No / Мура, но...


More a No-No


It’s work of mouth produces glass.
But there’s a limit not to pass.
And if you go beyond it—try—you’ll end up with damn all, alas.

That’s why, using his warmed-up lips
that lengthy tube of his he grips,
puffs out a superheated sphere, which upward swells, then downward dips.

It’s more a no-no, it’s just bling.
The dreadful heat’s also a thing.
And dangerous work it is besides, there’s fewer craftsmen practicing.

A sigh converted into stuff.
The thing gets finished, well enough.
And now it stands there on the shelf—pretty, but comic too, sort of. 

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Murano is a cluster of seven linked islands in the Venetian lagoon, and for centuries has been the site of the renowned glass industry.


Мура, но...


Стекло — произведенье рта.
Но есть запретная черта.
Переступи ее, попробуй: глядь, и не вышло ни черта.

Поэтому в горячий рот
он трубку длинную берет
и раскаленный шар вздувает, то кверху, то наоборот.

Мура, конечно, мишура.
К тому же страшная жара.
К тому же, вредная работа, и редки стали мастера.

Овеществленный вздох оно.
Но вот оно отделено.
И вот оно стоит на полке — красиво, но слегка смешно.


22 June 2018

On the Death of B.F. Semenov / На смерть Б.Ф.Семёнова

B.F. Semyonov (6.22.1910 - 1992), Lev Loseff et al. ca. 1962


On the Death of B.F. Semenov


This jester, this man self-taught,
they’ve parcelled him up in canvas,
with his features, now sharp and taut,
poking out from the floral tributes.

Where’ve you gone? Respond, I insist,
you Petrograd-Israel denizen,
old angel of mine, atheist,
friend, reader, and booster,

who taught me the way 
to parade round the pubs, splurging,
and higher than Mozart assay
the swish, the shuffle, the rustle

of sole against granite’s grain,
of bubbles in thick-glass beerfoam,
of mac and cap against rain,
the Neva against her stepstones,

the heavens that ’45 set 
against vivid victory salvoes —
as you would never have said,
and without you I wouldn’t either.

May the funeral score
rustle over that canvas in shekels,
for what else is there more
in Palestine left to rustle?


From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information about Carl and Clara, 1996).

(Translation © 2018 G.S. Smith)

The illustrator and designer Boris Fedorovich Semenov (St Petersburg 1910–Jerusalem 1992) was a revered mentor to Lev Loseff from his earliest years. He served as art director of the children’s magazines Chizh (Siskin) and Ezh (Hedgehog), and also of the journal Neva and the Lenizdat publishing house; he was a colleague and friend of Loseff’s parents from before World War II.

На смерть Б.Ф. Семёнова


Завернули в холсты,
и торчат из цветочной кучки 
заострившиеся черты 
остряка-самоучки. 

Где ты там, отзовись, 
петроградско-израильскии житель, 
старый ангел мой, атеист,
друг, читатель, хвалитель, 

обучивший меня
по пивным козырять, раскошелясь, 
выше звуков Моцáрта ценя,
шорох, шарканье, шелест 

по граниту подошв,
пузырей в толстокружечной пене, 
макинтошей и кепок о дождь, 
невских волн о ступени,

в сорок пятом небес
о цветные салютные залпы, 
как бы ты не сказал 
и как без тебя я не сказал бы.

Пусть кладбищенский счет
в шекелях шелестит по холстине, 
потому что чему же еще
шелестеть в Палестине?

15 June 2018

Haven / Пристань

Lev Loseff, 15 June 1937 – 06 May 2009 / Лев Лосев, 15.VI.1937 – 06.V.2009


Haven


‘It’s possible not to believe the soul may be immortal, 
and still to hear the angels sing, the envoys of the Almighty?’

I’m standing on the gangplank and the steamer’s soon departing,
there’s shallow water underneath and sounding reeds on shore,
an unfamiliar riverbank in silence stretched before.

‘“Review” is something I might say, but so too is “evriew”,
so why is it that one of them’s impossible to do?’

My mouth won’t open though I’ve had two drinks that stirred my blood.
I’m sorry for the friends and luggage left behind on board.

On shore there’s mist, there’s grass and all,
there’s mist, a path, silence withal,
mist and a path that twists away.
Time to march off—along which way?—
I’ve heard the trumpet call.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)


Пристань


«Возможно ли не веровать в бессмертие души,
но все же слушать ангелов, посланников Господних?»

Ждет отправленья пароход, а я стою на сходнях
и подо мной мелка вода и шумны камыши,
и незнакомый бережок передо мной в тиши.

«Ведь я могу сказать «ревю», могу сказать «еврю»,
так почему же я одно никак не говорю?»

Две рюмочки волнуют кровь, но не открыться рту.
Ах, жаль друзей и багажа, что остаются на борту.

На берегу туман, трава,
туман и тишина, тропа,
туман и все-таки тропа свое не прекращает гнуть.
Пора куда-нибудь шагнуть —
уже трубит труба.


11 May 2018

The Invisible Ballad / Невидимая баллада

Dimitri Bykov reads 'The Invisible Ballad' by Lev Loseff
Дмитрий Быков читает стихотворение Льва Лосева «Невидимая баллада»


The Invisible Ballad


I

He dropped by the wake for a vodka,
my neighbour, by name Ivanóv,
when I was no more than twenty, 
and the curse of TB took me off.

Draped over my pinewood coffin,
was a cloth with Christ on the cross.
My forehead had putrefaction
and peacefulness branded across. 

The Lutherans all sat together,
without the least whiff of booze,
only wiping away the teardrops
with those coarse handkerchiefs they use—

pharmacist Gerbert Betranych,
bootmaker Karl Iogannych,
baker Gotfrid Stefanych,
and Berta Frantsevna Schulz.

A pair of mamselles, out for pleasure, 
the ones from the ‘Alsace’,
said ‘wie schone, schone Seele!’
softly, with tears in their eyes.

He left behind on his easel
a still life—unfinished, as well,

‘It’s instead of his rent for Berta,
who’s a landlady straight from hell,
it’s gorgeous, but you can’t eat it —
some sausage, what’s left of a roll.
Oh, such an unfortunate youngling,
he’s famished and shoeless, poor soul!

Oh, it’s coming apart, the fabric
of the notebooks with poems he would write.
The final remark there is frightening—
“The rest when I’ve had a bite”.’

II

That cloth with the crucified Saviour
covers my box made of pine.
And gripped by putrifaction
the late lamented opines:

‘That poor Ivanóv, lay off him,
just pour him a shot of schnapps.
One who’s left this world behind him
has no need (and there’s no perhaps!),

Mr Pharmacist, for your potions,
for your boots, Mr Cobbler, no call,
and the charms of those young ladies
are no temptation at all!

Mr Baker, what are your bread rolls
to souls who from flesh are made free?
On one of the Petersburg islands
my corpse has rotted away.

I once was a tailor’s apprentice,
dreaming dreams in the empyrean blue
(that poor Ivanóv, lay off him,
just pour him a shot or two!),

for after the decomposition
of all that was flesh and blood,
i.e. the demise of the body
what’s left for the soul to do?

No lips, so how to start singing?
What tailoring if no hands?
But my soul with its new-found freedom
has gone back to what it once had:

against a sky the same colour
as that of a pencil lead,
my soul traces something invisible—
this something that you just read.

From Как я сказал (As I Said), 2005

(Translation © 2018 G.S. Smith)


Невидимая баллада


I 

Хлебнуть на поминках водки 
зашел Иванов, сосед,
когда я от злой чахотки 

скончался в двадцать лет.

Тканью с Христом распятым 
накрыт сосновый гроб. 
Покоем и распадом
мой опечатан лоб. 


Сидели рядком лютеране, 
и даже не пахло вином, 
лишь слезы они утирали 
суровым полотном, 

аптекарь Герберт Бертраныч, 
сапожник Карл Иоганныч, 
пекарь Готфрид Стефаныч, 
Берта Францевна Шульц.

Гулящие две мамзели
из заведения «Эльзас»,
«Wie schone, schone Seele!» — 

шептали, прослезясь.

оставил на мольберте 
неоконченный натюрморт: 

«Он вместо квартплаты Берте, 
хозяйке злой, как черт, 
прекрасен, а в рот не сунешь 
булки ломóть с колбасой.
Ах, бедный, бедный юнош, 

голодный и босой! 

Ах, кружева развязались 
в тетрадях его поэм. 
Ужасна последняя запись: 
окончу, когда поем». 

II 

Спасителем распятым 
сосновый гроб накрыт. 
Охваченный распадом, 
покойник говорит: 

«Не мучайте Иванова, 
налейте шнапса ему. 
А жителю мира иного 
не нужно, ни к чему,

аптекарь, ваших зелий, 
сапожник, ваших штиблет, 
и прелести мамзелей
уж не прельщают, нет!


Пекарь, к чему ваши булки 
душам, свободным от тел? 
На острове в Петербурге 
остов мой истлел. 

Я был ученик портного, 
мечтой в эмпиреях паря 
(не мучайте Иванова, 
налейте стопаря!), 

а после того, как истлела 
вся бывшая плоть уже,
т. е. после распада тела 

что делать-то душе? 

Без губ чего вы споете?
Без рук какое шитье?»
А все ж душа на свободе 

снова взялась за свое — 

в небе того же цвета, 
что грифель карандаша, 
невидимое вот это
выводит душа.