22 June 2018

On the Death of B.F. Semenov / На смерть Б.Ф.Семёнова

B.F. Semyonov (6.22.1910 - 1992), Lev Loseff et al. ca. 1962

On the Death of B.F. Semenov

This jester, this man self-taught,
they’ve parcelled him up in canvas,
with his features, now sharp and taut,
poking out from the floral tributes.

Where’ve you gone? Respond, I insist,
you Petrograd-Israel denizen,
old angel of mine, atheist,
friend, reader, and booster,

who taught me the way 
to parade round the pubs, splurging,
and higher than Mozart assay
the swish, the shuffle, the rustle

of sole against granite’s grain,
of bubbles in thick-glass beerfoam,
of mac and cap against rain,
the Neva against her stepstones,

the heavens that ’45 set 
against vivid victory salvoes —
as you would never have said,
and without you I wouldn’t either.

May the funeral score
rustle over that canvas in shekels,
for what else is there more
in Palestine left to rustle?

From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information about Carl and Clara, 1996).

(Translation © 2018 G.S. Smith)

The illustrator and designer Boris Fedorovich Semenov (St Petersburg 1910–Jerusalem 1992) was a revered mentor to Lev Loseff from his earliest years. He served as art director of the children’s magazines Chizh (Siskin) and Ezh (Hedgehog), and also of the journal Neva and the Lenizdat publishing house; he was a colleague and friend of Loseff’s parents from before World War II.

На смерть Б.Ф. Семёнова

Завернули в холсты,
и торчат из цветочной кучки 
заострившиеся черты 

Где ты там, отзовись, 
петроградско-израильскии житель, 
старый ангел мой, атеист,
друг, читатель, хвалитель, 

обучивший меня
по пивным козырять, раскошелясь, 
выше звуков Моцáрта ценя,
шорох, шарканье, шелест 

по граниту подошв,
пузырей в толстокружечной пене, 
макинтошей и кепок о дождь, 
невских волн о ступени,

в сорок пятом небес
о цветные салютные залпы, 
как бы ты не сказал 
и как без тебя я не сказал бы.

Пусть кладбищенский счет
в шекелях шелестит по холстине, 
потому что чему же еще
шелестеть в Палестине?

15 June 2018

Haven / Пристань

Lev Loseff, 15 June 1937 – 06 May 2009 / Лев Лосев, 15.VI.1937 – 06.V.2009


‘It’s possible not to believe the soul may be immortal, 
and still to hear the angels sing, the envoys of the Almighty?’

I’m standing on the gangplank and the steamer’s soon departing,
there’s shallow water underneath and sounding reeds on shore,
an unfamiliar riverbank in silence stretched before.

‘“Review” is something I might say, but so too is “evriew”,
so why is it that one of them’s impossible to do?’

My mouth won’t open though I’ve had two drinks that stirred my blood.
I’m sorry for the friends and luggage left behind on board.

On shore there’s mist, there’s grass and all,
there’s mist, a path, silence withal,
mist and a path that twists away.
Time to march off—along which way?—
I’ve heard the trumpet call.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)


«Возможно ли не веровать в бессмертие души,
но все же слушать ангелов, посланников Господних?»

Ждет отправленья пароход, а я стою на сходнях
и подо мной мелка вода и шумны камыши,
и незнакомый бережок передо мной в тиши.

«Ведь я могу сказать «ревю», могу сказать «еврю»,
так почему же я одно никак не говорю?»

Две рюмочки волнуют кровь, но не открыться рту.
Ах, жаль друзей и багажа, что остаются на борту.

На берегу туман, трава,
туман и тишина, тропа,
туман и все-таки тропа свое не прекращает гнуть.
Пора куда-нибудь шагнуть —
уже трубит труба.

11 May 2018

The Invisible Ballad / Невидимая баллада

Dimitri Bykov reads 'The Invisible Ballad' by Lev Loseff
Дмитрий Быков читает стихотворение Льва Лосева «Невидимая баллада»

The Invisible Ballad


He dropped by the wake for a vodka,
my neighbour, by name Ivanóv,
when I was no more than twenty, 
and the curse of TB took me off.

Draped over my pinewood coffin,
was a cloth with Christ on the cross.
My forehead had putrefaction
and peacefulness branded across. 

The Lutherans all sat together,
without the least whiff of booze,
only wiping away the teardrops
with those coarse handkerchiefs they use—

pharmacist Gerbert Betranych,
bootmaker Karl Iogannych,
baker Gotfrid Stefanych,
and Berta Frantsevna Schulz.

A pair of mamselles, out for pleasure, 
the ones from the ‘Alsace’,
said ‘wie schone, schone Seele!’
softly, with tears in their eyes.

He left behind on his easel
a still life—unfinished, as well,

‘It’s instead of his rent for Berta,
who’s a landlady straight from hell,
it’s gorgeous, but you can’t eat it —
some sausage, what’s left of a roll.
Oh, such an unfortunate youngling,
he’s famished and shoeless, poor soul!

Oh, it’s coming apart, the fabric
of the notebooks with poems he would write.
The final remark there is frightening—
“The rest when I’ve had a bite”.’


That cloth with the crucified Saviour
covers my box made of pine.
And gripped by putrifaction
the late lamented opines:

‘That poor Ivanóv, lay off him,
just pour him a shot of schnapps.
One who’s left this world behind him
has no need (and there’s no perhaps!),

Mr Pharmacist, for your potions,
for your boots, Mr Cobbler, no call,
and the charms of those young ladies
are no temptation at all!

Mr Baker, what are your bread rolls
to souls who from flesh are made free?
On one of the Petersburg islands
my corpse has rotted away.

I once was a tailor’s apprentice,
dreaming dreams in the empyrean blue
(that poor Ivanóv, lay off him,
just pour him a shot or two!),

for after the decomposition
of all that was flesh and blood,
i.e. the demise of the body
what’s left for the soul to do?

No lips, so how to start singing?
What tailoring if no hands?
But my soul with its new-found freedom
has gone back to what it once had:

against a sky the same colour
as that of a pencil lead,
my soul traces something invisible—
this something that you just read.

From Как я сказал (As I Said), 2005

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Невидимая баллада


Хлебнуть на поминках водки 
зашел Иванов, сосед,
когда я от злой чахотки 

скончался в двадцать лет.

Тканью с Христом распятым 
накрыт сосновый гроб. 
Покоем и распадом
мой опечатан лоб. 

Сидели рядком лютеране, 
и даже не пахло вином, 
лишь слезы они утирали 
суровым полотном, 

аптекарь Герберт Бертраныч, 
сапожник Карл Иоганныч, 
пекарь Готфрид Стефаныч, 
Берта Францевна Шульц.

Гулящие две мамзели
из заведения «Эльзас»,
«Wie schone, schone Seele!» — 

шептали, прослезясь.

оставил на мольберте 
неоконченный натюрморт: 

«Он вместо квартплаты Берте, 
хозяйке злой, как черт, 
прекрасен, а в рот не сунешь 
булки ломóть с колбасой.
Ах, бедный, бедный юнош, 

голодный и босой! 

Ах, кружева развязались 
в тетрадях его поэм. 
Ужасна последняя запись: 
окончу, когда поем». 


Спасителем распятым 
сосновый гроб накрыт. 
Охваченный распадом, 
покойник говорит: 

«Не мучайте Иванова, 
налейте шнапса ему. 
А жителю мира иного 
не нужно, ни к чему,

аптекарь, ваших зелий, 
сапожник, ваших штиблет, 
и прелести мамзелей
уж не прельщают, нет!

Пекарь, к чему ваши булки 
душам, свободным от тел? 
На острове в Петербурге 
остов мой истлел. 

Я был ученик портного, 
мечтой в эмпиреях паря 
(не мучайте Иванова, 
налейте стопаря!), 

а после того, как истлела 
вся бывшая плоть уже,
т. е. после распада тела 

что делать-то душе? 

Без губ чего вы споете?
Без рук какое шитье?»
А все ж душа на свободе 

снова взялась за свое — 

в небе того же цвета, 
что грифель карандаша, 
невидимое вот это
выводит душа.

21 April 2018

Written high up, just under the roof... / Под стрехою на самом верху...

Photo: Lev Loseff, 1965

Written high up, just under the roof,
it says, incomprehensibly, XY.
The man who inscribed this device
made so bold as to threaten the skies.
Like an enemy fort smashing down
the old shrine of our gods outworn.
From the skies, for forgotten folk, 
a second Prometheus, he took
not fire but a pale blue light —
the TV in their huts at night.
Pain and peril don’t scare him at all.
Liver pecked at by alcohol,
he still strikes the eagle pose,
takes a swig from his bottle’s nose,
then brings up his ladder again,
so’s to finish writing his sign.
Well versed how we Russians spell,  
he’ll position that bold little curl
on the И that comes after the ХУ,
and complete what he’s laboured to do.
Russian frost cannot touch him, nor
can sclerosis, cirrhosis, no more
than depression, infarct, or insult,
he’ll continue the phallic cult,
being made flesh in that word Tartars lent
with a piglet’s tail on its rear end.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)

The word on the wall in the first line is made up of the first two letters of the most common Russian obscenity, which sounds something like the old-fashioned American ‘Hooey’; its primary meaning is ‘cock’, but it is used in an extremely wide variety of ways. The third and final letter of the word, with its ‘curl’, mentioned later on in the poem, is Й. The word is of Common Slavonic rather than Tartar origin. The equivalent graffito in English would be a phallic symbol, or the F-word.

Под стрехою на самом верху 
непонятно написано ХУ.
Тот, кто этот девиз написал,
тот дерзнул угрожать небесам. 
Сокрушил, словно крепость врагов, 
ветхий храм наших дряхлых богов. 
У небес для забытых людей 
он исхитил, второй Прометей, 
не огонь, голубой огонек — 
телевизоры в избах зажег.
Он презрел и опасность и боль. 
Его печень клюет алкоголь, 
принимающий облик орла, 
но упрямо он пьет из горла,
к дому лестницу тащит опять, 
чтобы надпись свою дописать. 
Нашей грамоты крепкий знаток, 
он поставит лихой завиток
над союзною буквою И,
завершая усилья свои.
Не берет его русский мороз,
не берет ни склероз, ни цирроз, 
ни тоска, ни инфаркт, ни инсульт, 
он продолжит фаллический культ,
воплотится в татарском словце
с поросячьим хвостом на конце.

11 February 2018

Song / Песня

Lev Loseff, ca. 1962, Sakhalin Island / Лев Лосев, 1962, Сахалин 


I’ll chop some firewood in the grove,
take a little timeout.
If they’ve got no-one to love,
folk love God Almighty.

Fuss and bother, what’s it for, 
hoping and not hoping.
Creaking snow. This glittering fir.
Now I can’t face chopping. 

Not something I’d care to do,
cause this tree to perish;
round the sky like wind to blow —
there’s a job I’d cherish.

Blithely stirring up a rumpus,
shaking all the branches. 
Who’s that sitting on a stump?
I sits. Fed up, I is.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)


В лес пойду дрова рубить, 
развлекусь немного.
Если некого любить,
люди любят Бога. 

Ах, какая канитель — 
любится, не любится.
Снег скрипит. Сверкает ель 
Что-то мне не рубится. 

Это дерево губить
что-то неохота,
ветром по небу трубить — 
вот по мне работа.

Он гудит себе гудит, 
веточки качает.
На пенечке кто сидит?
Я сидит, скучает. 

29 January 2018

Flying Away / Отлёт

Flying Away

… so easy it seemed as I hastened to board that flight,
while at the same time I seemed to be laid out
motionless—and happy, no doubt about this,
the tear-swollen faces bent over me were a surprise;

then suddenly something occurred to me,
dead dull though my mind was, and my fingers flashed a V,
that’s ‘making the horns’ in Russian.
Pray for me, fool that I am.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Russian ‘making the horns’ here is guarding against the evil eye. The gesture has other meanings, especially in the contexts of criminality and rock music. It is not the equivalent of the British V-sign, which signifies (if the back of the hand faces towards the gesturer) ‘victory’, as with Winston Churchill; or (if the back of the hand faces away from gesturer) ‘f*** off!’. Incidentally, one of Lev Loseff’s least well known but most characteristic publications is his introduction to Barbara Monahan, A Dictionary of Russian Gesture (Ann Arbor: Hermitage, 1983).


и как будто легко я по трапу бежал,
в то же самое время я как будто лежал
неподвижен и счастлив всерьез,
удивляясь что лица склоненных опухли от слез;

и тогда вдруг что-то мелькнуло в помертвелой моей голове,
я пальцами сделал латинское V
(а по-русски, состроил рога).
Помолитесь за меня, дурака.

09 January 2018

Captions to Pictures Seen in Childhood / Подписи к виденным в детстве картинкам

Gustave Dorė - Dante Alighieri Inferno Plate 13, 1857

Captions to Pictures Seen in Childhood

He prayed that the Almighty would vouchsafe
that he might reach his lodging before evening,
but when he’d climbed up to the pass, no way
of getting down from there seemed in the offing.

In this grim-faced engraver’s work, below, 
far down, are shown the tops of pine trees,
and a bank of boulders with a coat of snow,
where yesterday an avalanche threw parties.

The snow flew down, his thoughts flew back in time,
into his dream came waddling a St Bernard 
with drink to make his dropping off sublime, 
and deepen his sleep beneath that snowy burden.

Bedraggled brushwood standing sentinel
on mossy marsh and lakelets’ watery surface,
and there is shown the Christian saint-to-be, 
his crossbow grounded, tense among the bushes.

His lips are parted slightly, at a loss,
fist rubbing brow, can’t credit what he’s seeing,
for he just spied the radiance of the cross
between the antlers of this trusting creature.

How, though, does the engraver show us light?
His darting, layered strokes are all-encroaching, 
while light and cross are no more than the slight
trace left there by the absence of his touching.


One stroke — this brig cants over much too far.
Its sail is tattered. And the cliffs too close now.
Dark. Storm. Wind. Rain. And too close is the shore,
with all its seaweed, rocks, and foaming rollers.

One stroke for each: dark, storm, rain, howling wind.
Acute the cant. The coast. Cliffs over-canted.
One tiny spot of light, that’s all, is to be found,
made by a porthole in the after cabin. 

In there a tiny passenger is shown,
who seems oblivious to what’s proceeding, 
before him he has set a volume down,
and it’s just lying there, and he’s just reading. 

Down in a pit is shown a coiled-up snake,
its body twined round with another body;
it seems that, less accomplished than Doré,
the engraver’s fashioned them to look too solid.

Rotate the picture, turn yourself around,
there’ll still be an enigma to this spiral—
you can’t be sure whether it’s coiling down
or up, the way that some great force has spun it.

So, artist, do you think you got it right?
Up, down—so what, when they ping back full circle,
these bodies that are balled up now so tight,
heaven’s curlicue together with hell’s whirlpool?


Frost on the windows, ice on the canals,
cars going down with colds so that they splutter,
while Europe sends the final warmth she has
to her fringe city, after which comes tundra.

This is where city lights can scarcely save
the skaters at their twilight-time gyrations. 
All people here know well that Christmas Eve
may bring with it some dangerous visitations.

Rosebush transforms to icebush, this is where;
while through the window, edging the engraving,
reindeer are herded by grim-faced dog-drivers.

The time will come when I shall go back there.

Подписи к виденным в детстве картинкам


Молился, чтоб Всевышний даровал 
до вечера добраться до привала, 
но вот он взобрался на перевал,
а спуска вниз как бы и не бывало.

Художник хмурый награвировал 
верхушки сосен в глубине провала, 
вот валунов одетый снегом вал 
там, где вчера лавина пировала. 

Летел снег вниз, летели мысли вспять,
в сон сен-бернар вошел вразвалку с неким 
питьем, чтоб было слаще засыпать
и крепче спать засыпанному снегом. 

Болотный мох и бочажки с водой 
расхристанный валежник охраняет, 
и христианства будущий святой 
застыл в кустах и арбалет роняет.

Он даже приоткрыл слегка уста,
трет лоб рукой, глазам своим не веря, 
увидев воссияние креста
между рогов доверчивого зверя. 

А как гравер изображает свет?
Тем, что вокруг снованье и слоенье 
штрихов, а самый свет и крест — лишь след 
отсутствия его прикосновенья.

Штрих — слишком накренился этот бриг.
Разодран парус. Скалы слишком близки.
Мрак. Шторм. Ветр. Дождь. И слишком близко брег, 
где водоросли, валуны и брызги. 

Штрих — мрак. Штрих — шторм. Штрих — дождь. Штрих — ветра вой. 
Крут крен. Крут брег. Все скалы слишком круты. 
Лишь крошечный кружочек световой — 
иллюминатор кормовой каюты.

Там крошечный нам виден пассажир, 
он словно ничего не замечает,
он пред собою книгу положил,
она лежит, и он ее читает. 

Змей, кольцами свивавшийся в дыре,
и тело, переплетшееся с телом, —
гравер, не поспевавший за Доре,
должно быть, слишком твердыми их сделал.

Крути картинку, сам перевернись, 
но в том-то и загадочность спирали, 
что не поймешь — ее спирали вниз 
иль вверх ее могуче распирали. 

Куда, художник, ты подзалетел —
что верх да низ! когда пружинит звонко 
клубок переплетенных этих тел,
виток небес и адская воронка. 


Мороз на стеклах и в каналах лед, 
автомобили кашляют простудно, 
последнее тепло Европа шлет
в свой крайний город, за которым тундра. 

Здесь конькобежцев в сумерках едва 
спасает городское освещенье.
Все знают — накануне Рождества 
опасные возможны посещенья.

Куст роз преображается в куст льда, 
а под окном, по краешку гравюры, 
оленей гонят хмурые каюры. 

Когда-нибудь я возвращусь туда. 

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)