14 May 2016

An Amphibronchitic Night 2. Same Old Dream / Амфибронхитная ночь 2. Старый сон










An Amphibronchitic Night

2. Same Old Dream


Not in nature’s bosom, I tell you—
in some chemical grove instead
these nylon hides were collected.
The crowd tarted up in this tat
packs into the tram more hell-bent,
squashing me (very soon I’ll be dead).

The last crop of noble-fur creatures
rests in peace on far Solovki,
so these folks are marked like hyenas,
with spot-spattered, bristly skins.
It’s enough to set your head reeling,
the decomposition stink.

So, onward goes tram number something,
di-dum-di di-dum-di di-dee…
Which standing-up passenger’s snuffed it?
Me. Drag my corpse on down the street.
You’d think they might notice, just somebo-
-dy—nobody does, vacantly

their faces like heels, with no features,
down to tiny-print pages are pegged,
they’ve backhander rissoles in briefcase,
and self-conscious one dozen eggs,
while outside are the rainsoaked leavings
of school and hospital dregs.

Will these unto-authority-harkening
mucky necks ever be unbent?
Glance up at some new phalanstery,
all fourteen stories of it?
But now here’s the driver barking
‘We’re here, off you get…’

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)


Амфибронхитная ночь

2. Старый сон


Знать, не у природы на лоне,
знать, в химкомбинатском бору
добыты те шкуры нейлоньи.
Напяливши эту муру,
в трамвае толпа непреклонней
сжимает (похоже — умру).

Последних песцов поколенье
покоится на Соловках,
а этих окраска — гиенья,
вся в пятнишках и волосках.
И явственней запах гниенья —
до яростной боли в висках.

Трамвай шел какой-то там номер,
ламца-дрицаца-дрицаца.
Не я ль на площадочке помер?
Тащите меня, мертвеца.
Лица так и никто не повер-
нул — нуль был на месте лица —

склоняют подобия пяток
над мелкой печатью страниц,
в портфелях котлетовый взяток
и робкий десяток яиц,
за окнами мокрый остаток
деления школ и больниц.

Расправить покорные власти
немытые трубочки шей?
Взглянуть хоть на новый фаланстер
в 14 этажей?
Но гаркнул водитель: “Вылезьте,
приехали…”

08 May 2016

An Amphibronchitic Night 1. A Newspaper to Take to Bed / Амфибронхитная ночь 1. Газета на ночь


An Amphibronchitic Night


1. A Newspaper to Take to Bed


Andropov’s old girl plants a smacker
on granite, a gift from the state,
and the Kremlin wall’s newly blackened
by yet one more insect-like stain.
Old blokes—who should be in the sauna,
steaming what bones they’ve still got,
or slipping their grand-daughter Tanya
a handout of sugary glop,
or, stove-topped in undies at night-time,
should go pop from the grub they’ve packed in,
or else in the house of the Almighty
be entreating remission of sin—
there’s something they’re struggling to tell of, 
while massaging paw against paw,
spindly legs betraying their terror
at the last minutes left to them all.
Pathetic they are, these has-beens,
these shit-scared, mumbling old blokes,
with their trivial, insect-like habits,
their heritage black insect-tracks.
Forgive them, O Lord, their elisions,
pray pity this mouldering crew.
Indeed they know not, that’s for certain.
And neither, in fact, do they do.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)

Амфибронхитная ночь


1. Газета на ночь


Андроповская старуха
лобзнула казенный гранит,
и вот уже новая муха
кремлевскую стену чернит.
Деды — да которым бы в баньке
попарить остаток костей,
которым бы внучке бы, Таньке,
подсовывать жменю сластей,
которым бы ночью в исподнем
на печке трещать с требухи,
которым бы в храме Господнем
замаливать горько грехи,
чего-то бормочут, натужась,
то лапку о лапку помнут,
то ножками выдадут ужас
считаемых ими минут.
Тоска в этих бывших мужчинах,
пугливых, гугнивых дедах,
в их мелких повадках мушиных,
в их черных мушиных следах.
Прости им, Господь, многоточья,
помилуй трухлявый их ряд.
Уж эти не ведают точно.
Да, собственно, и не творят.

20 April 2016

Just think of all those greenish bottles... / Что было стекл зеленоватых...


Just think of all those greenish bottles,
of all those salty gypsy sobbings,
that champagne spray!
From next-day gurning hair-of-dog time
in eye and heart a black-branched column
rears up today.

O youth! Your legacy’s elusive.
They won’t be back, those loves and musics,
that disc’s been trashed,
the demon drink is now a paper
tiger, for we’re no more prepared to
get really smashed.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]
(Translation ©2016 G.S. Smith)

Что было стекл зеленоватых,
цыганских слез солоноватых,
шампанских брызг!
Похмельных утр в скуленьях сучьих
в окне и в сердце в черных сучьях
стыл обелиск.

О юность! как твой опыт узок.
Уж не вернуть любвей и музык,
заезжен диск,
зеленый змий бумажным змеем
стал, да и мы уж не сумеем
напиться вдрызг.

31 March 2016

Poem about Novel 2 / Стихи о романе 2


Poem about Novel

2


I’m Karl Ivanych, ever amongst us.
When bedtime comes, I kiss the youngsters.
Teach them geography to boot.
Wheezy at times, bit of a sloven,
at night I wake you when I cough, or
say prayers, or blow my candle out.

I’m no great shakes, that’s not in doubt, but
there’s certain things I can be proud of—
never debauched, told lies, or stole,
nor killed, may God forfend! For I’m no
murderer!—If you’re not, then why O
why is it that you’re blushing, Karl?

Back home there was a certain Schiller,
who went and bilked me of a thaler.
There was a duel. Jail. Escape.
Forgetting Schiller, I departed,
verfluchtes Fatum, joined the army,
to battle’s smoke, triumph’s acclaim.

We sang our songs, ‘Huzzah!’ we’d holler,
we’d drink our beer in a lime tree bower,
and gingerbread was always sold.
Here, like a liver from cirrhosis
the logs are swollen from the frost, it’s
Siberia windows, always cold.

The wind plays games through the foundation.
For the children’s name day celebration 
I’ll make a paper house (I can—
unlike yourself, you ancient booby—
I wouldn’t mind if I could move in).
Pray have a look then, Nicolas.

Inside the house we’ll set a candle,
then strike a match, ever so careful,
the mica windows, nice and soft,
will start to glow, all warm and smudgy,
it’ll get comfy and Gemüt-ly,
and, my good sirs, that means a lot!

O, I shall graft the German genius
onto these boles of Russian genus.
The tinsel sparkles high and low.
It’s all so splendid, good and proper,
maybe the youngest twigs it, Lyova,
though he’s all thumbs and somewhat slow.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

Translator's Notes: Karl Ivanych Mauer appears in Tolstoy’s autobiographical but fictionalised story Childhood, based on Fedor Ivanovich Kessel, the live-in tutor in the real Tolstoy household; in the story he is indeed skilled at making things out of paper. Nikolai is the family under-tutor and Karl Ivanych’s friend; Karl uses the French form of his name when addressing him here. In the story, Tolstoy calls himself ‘Nikolenka’; at the end of the poem he is referred to by his real name, ‘Lyova’, the familiar diminutive of ‘Lev’.

The first couplet of the final stanza echoes the famous conclusion to the poem ‘Petersburg’ (1925) by Vladislav Khodasevich (1886-1939), who emigrated in 1922 after doing his best to work in the fledgling Soviet publishing and education system after the October revolution: ‘And, forcing every verse through prose,/putting every line out of joint,/I did after all graft the classic(al) rose/on to the Soviet wilding’ [И, каждый стих гоня сквозь прозу,/Вывихивая каждую строку,/Привил-таки классическую розу/К советскому дичку.] 

Стихи о романе

2


Я неизменный Карл Иваныч.
Я ваших чад целую на ночь.
Их географии учу.
Порой одышлив и неряшлив,
я вас бужу, в ночи закашляв,
молясь и дуя на свечу.

Конечно, не большая птица,
но я имею, чем гордиться:
я не блудил, не лгал, не крал,
не убивал--помилуй Боже,--
я не убийца, нет, но все же,
ах, что же ты краснеешь, Карл?

Был в нашем крае некто Шиллер,
он  талер у  меня  зажилил. 
Была дуэль. Тюрьма.  Побег. 
Забыв о Шиллере проклятом,
verfluchtes Fatum -- стал солдатом --
сражений дым и гром побед.

Там пели, там "ура" вопили,
под липами там пиво пили,
там клали в пряники имбирь.
А здесь, как печень от цирроза,
разбухли бревна от мороза,
на окнах вечная Сибирь.

Гуляет ветер по подклетям.
На именины вашим детям
я клею домик (ни кола
ты не имеешь, старый комик,
и сам не прочь бы в этот домик).
Прошу, взгляните, Nicolas.

Мы внутрь картона вставим свечку
и осторожно чиркнем спичку,
и окон нежная слюда
засветится тепло и смутно,
уютно станет и гемютно,
и это важно, господа!


О, я привью германский гений
к стволам российских сих растений.
Фольга сияет наобум.
Как это славно и толково,
кажись, и младший понял, Лева,
хоть увалень и тугодум.

28 March 2016

Poem about Novel 1 / Стихи о романе 1


Poem about Novel

1


The Tolstoy stuff everyone knows now—
his beard fringed about with ice,
from a week spent away in Moscow
coming back to an unheated house.
‘Get a fire going in my study.
Give some oats to my good black horse.
Glass of wine for myself, of course.
And wake me up bright and early’.
I’ll look out at the frosty fog,
start a novel that gets to be long.

It’s going to be cold in this novel,
with chapters that end ‘but just then…’,
there’ll be someone who sits on a sofa
and sucks at a long pipestem,
all sharp angles, the fir trees will stiffen,
like the peasants who stand in the yard,
and like some sort of bridge, a hyphen
will link dates not all that far apart
in the epilogue (old he and she
end up laid in a grave by a stream).

Dostoevsky’s a young whippersnapper,
but there’s something about him, it’s true.
‘Running low, running low’ he gabbles,
‘I need to win five or six thou.
We’ll settle the bills, then surely
there’ll be vodka and gypsies, caviar.
What games we’ll get up to, no fear!
Then an elder will fall down before us,
in our quaking hearts read the words
DESPAIR, and DISASTER, and DUST.

All so sad. Drink and dance, you gypsies!
It’s a good thing, that ache in your ribs...’
Now only a nature description
can stop us from going on that binge.
‘Red orb fading behind the forest,
and frost getting harder apace,
making oat patterns grow on the panes…’
Not bad, though we say so as oughtn’t.
Us, no holy-man hermit can save—
better look in the glass at ourselves.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2016 G.S. Smith)


СТИХИ О РОМАНЕ

1


Знаем эти толстовские штучки:
с бородою, окованной льдом,
из недельной московской отлучки
воротиться в нетопленый дом.
"Затопите камин в кабинете.
Вороному задайте пшена.
Принесите мне рюмку вина.
Разбудите меня на рассвете".
Погляжу на морозный туман
и засяду за длинный роман.

Будет холодно в этом романе,
будут главы кончаться "как вдруг":
будет кто-то сидеть на диване
и посасывать длинный чубук,
будут ели стоять угловаты,
как стоят мужики на дворе,
и, как мост, небольшое тире
свяжет две недалекие даты
в эпилоге (когда старики
на кладбище придут у реки).

Достоевский еще молоденек,
только в нем что-то есть, что-то есть.
"Мало денег, — кричит, — мало денег.
Выиграть тысяч бы пять или шесть.
Мы заплатим долги, и в итоге
будет водка, цыгане, икра.
Ах, какая начнется игра!
После старец нам бухнется в ноги
и прочтет в наших робких сердцах
слово СТРАХ, слово КРАХ, слово ПРАХ.


Грусть-тоска. Пой, Агаша. Пей, Саша.
Хорошо, что под сердцем сосет..."
Только нас описанье пейзажа
от такого запоя спасет.
"Красный шар догорал за лесами,
и крепчал, безусловно, мороз,
но овес на окошке пророс..."
Ничего, мы и сами с усами.
Нас не схимник спасет, нелюдим,
лучше в зеркало мы поглядим.

13 March 2016

Forth from the Writers’ Home (March 1971) / Из Дома творчества (март 1971)

L. Loseff and J. Brodsky, Kellomäki (Komarovo), March 1971 (photo: Nina Mokhova)Л. Лосев и И. Бродский, Келломяки (Комарово), Март 1971-ого (фото: Нина  Мохова)

Forth from the Writers’ Home (March 1971)

For G.F.Komarov

In that place where a crooked composer
plied his trade in waltz tunes he’d pinched,
a Kievan hoarded his booze, and
a Muscovite cooed to his strings,
in that coastal resort, cold and cloudy,
called ‘Mosquitotown’ (only too true),
where once there howled like a hound-dog
that writer gone bonkers, Petrov—
convalescing from cardiac bother,
I woke up one day; it was through.

When it sinks in, something of that sort—
trembling hands, a fire in your head.
I cradled myself through the postern,
like a bauble, a glass Yuletide bead.
Forth I went with my death’s-door discharge,
as the rising sun burned itself out.
A firtree with gold-braided edges,
at attention, gave me a salute,
I’d an honour detail of aspens
to the first turning of my route.

Farewell to the down-at-heel premises
of the Writers’ Home. Fine, let ’em write.
I’d been granted long years of remission
by the old-lady triumvirate.
My thread now stretched long, taut, tough-woven.
And the Muse, naked, touched me as hers.
Someone quitting this place, Komarovo,
never ever would care to reverse,
hearing freedom’s sweet whispered message,
‘Leaving home may not be for the worse’.

[From Sisyphus Redux (2000)]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

[Translator’s Note] I am very grateful to Nikita Eliseev and Barry Scherr for help with this poem.
The dacha resort of Komarovo, known from its late nineteenth-century beginnings until after World War II by its Finnish name ‘Kellomäki’, stands about 30 miles north of Leningrad on the Gulf of Finland. Its present name derives not from Russian komar, ‘mosquito’, but from the surname of the President of the USSR Academy of Sciences in the 1940s, the botanist Vladimir Komarov. It was the site of several State and Party facilities, including a Dom tvorchestva, literally ‘House of Creation’, belonging to the Union of Writers. Anna Akhmatova is buried in Komarovo; Joseph Brodsky occasionally stayed there before he left Russia in 1972, and made it the setting of one of his greatest longer poems.
Gennadii Fedorovich Komarov is the Chief Editor of the Pushkin Fund publishing house, and also works for the Petersburg journal The Star (Zvezda). He published the Russian editions of Lev Loseff’s poetry, as part of a monumental list that includes Brodsky.
The composer mentioned unkindly in the first stanza is the eminent Isaak Shvarts (1923-2009), who specialised in film scores. The ‘Muscovite’ is his regular collaborator Bulat Okudzhava (1924-97), who in spring 1971 was in Leningrad to work with Shvarts on music for the film ‘Tell Me About Yourself’, which includes the song ‘The Years Go By’ (‘A gody ukhodiat..’). 
‘Petrov’ is in all probability the prolific poet and translator Sergei Petrov (1911-88), who was arrested in Leningrad in 1933 and exiled; he subsequently taught German and other languages in various institutions, only returning permanently to Leningrad late in life. He is best known for his translations of the Swedish national poet K.M.Bellman (1740-95), and Rilke’s Das Stunden-Buch (1998).
The identity of the ‘Kievan’ in l.3 remains obscure.


The Writers' Home, Kellomäki (Komarovo) / Дом творчества, Келломяки (Комарово)

Из Дома творчества (март 1971)

Г. Ф. Комарову 

Где ворованной музыкой вальса 
композитор-жульман торговал, 
киевлянин с бутылкой ховался, 
а москвич над струной ворковал, 
в дачной местности хлада и мрака, 
честно названной — в честь комаров, 
где однажды завыл, как собака, 
сумасшедший писатель Петров, 
от инфаркта я там поправлялся, 
раз проснулся и понял — здоров. 

От открытий подобного рода 
в пальцах дрожь и в заглазии жар. 
Я себя выношу за ворота, 
весь стеклянный, как ёлочный шар. 
Вышел, вольноотпущенник смерти, 
под рассвет, догоревший дотла. 
Мне сосна в золотом позументе, 
став навытяжку, честь отдала, 
да осин караульная рота 
проводила меня до угла. 

Покидаю убогие своды 
Дома Творчества. Пусть их, творят. 
За уход дарит долгие годы 
мне старушечий триумвират. 
Нить сучится, длинна и сурова. 
Музы трогательна нагота. 
Покидающие Комарово 
не оглядываются никогда, 
слыша ласковый шёпот свободы: 
«Дом родной потерять — не беда».