09 January 2018

Captions to Pictures Seen in Childhood / Подписи к виденным в детстве картинкам

Gustave Dorė - Dante Alighieri Inferno Plate 13, 1857

Captions to Pictures Seen in Childhood

He prayed that the Almighty would vouchsafe
that he might reach his lodging before evening,
but when he’d climbed up to the pass, no way
of getting down from there seemed in the offing.

In this grim-faced engraver’s work, below, 
far down, are shown the tops of pine trees,
and a bank of boulders with a coat of snow,
where yesterday an avalanche threw parties.

The snow flew down, his thoughts flew back in time,
into his dream came waddling a St Bernard 
with drink to make his dropping off sublime, 
and deepen his sleep beneath that snowy burden.

Bedraggled brushwood standing sentinel
on mossy marsh and lakelets’ watery surface,
and there is shown the Christian saint-to-be, 
his crossbow grounded, tense among the bushes.

His lips are parted slightly, at a loss,
fist rubbing brow, can’t credit what he’s seeing,
for he just spied the radiance of the cross
between the antlers of this trusting creature.

How, though, does the engraver show us light?
His darting, layered strokes are all-encroaching, 
while light and cross are no more than the slight
trace left there by the absence of his touching.


One stroke — this brig cants over much too far.
Its sail is tattered. And the cliffs too close now.
Dark. Storm. Wind. Rain. And too close is the shore,
with all its seaweed, rocks, and foaming rollers.

One stroke for each: dark, storm, rain, howling wind.
Acute the cant. The coast. Cliffs over-canted.
One tiny spot of light, that’s all, is to be found,
made by a porthole in the after cabin. 

In there a tiny passenger is shown,
who seems oblivious to what’s proceeding, 
before him he has set a volume down,
and it’s just lying there, and he’s just reading. 

Down in a pit is shown a coiled-up snake,
its body twined round with another body;
it seems that, less accomplished than Doré,
the engraver’s fashioned them to look too solid.

Rotate the picture, turn yourself around,
there’ll still be an enigma to this spiral—
you can’t be sure whether it’s coiling down
or up, the way that some great force has spun it.

So, artist, do you think you got it right?
Up, down—so what, when they ping back full circle,
these bodies that are balled up now so tight,
heaven’s curlicue together with hell’s whirlpool?


Frost on the windows, ice on the canals,
cars going down with colds so that they splutter,
while Europe sends the final warmth she has
to her fringe city, after which comes tundra.

This is where city lights can scarcely save
the skaters at their twilight-time gyrations. 
All people here know well that Christmas Eve
may bring with it some dangerous visitations.

Rosebush transforms to icebush, this is where;
while through the window, edging the engraving,
reindeer are herded by grim-faced dog-drivers.

The time will come when I shall go back there.

Подписи к виденным в детстве картинкам


Молился, чтоб Всевышний даровал 
до вечера добраться до привала, 
но вот он взобрался на перевал,
а спуска вниз как бы и не бывало.

Художник хмурый награвировал 
верхушки сосен в глубине провала, 
вот валунов одетый снегом вал 
там, где вчера лавина пировала. 

Летел снег вниз, летели мысли вспять,
в сон сен-бернар вошел вразвалку с неким 
питьем, чтоб было слаще засыпать
и крепче спать засыпанному снегом. 

Болотный мох и бочажки с водой 
расхристанный валежник охраняет, 
и христианства будущий святой 
застыл в кустах и арбалет роняет.

Он даже приоткрыл слегка уста,
трет лоб рукой, глазам своим не веря, 
увидев воссияние креста
между рогов доверчивого зверя. 

А как гравер изображает свет?
Тем, что вокруг снованье и слоенье 
штрихов, а самый свет и крест — лишь след 
отсутствия его прикосновенья.

Штрих — слишком накренился этот бриг.
Разодран парус. Скалы слишком близки.
Мрак. Шторм. Ветр. Дождь. И слишком близко брег, 
где водоросли, валуны и брызги. 

Штрих — мрак. Штрих — шторм. Штрих — дождь. Штрих — ветра вой. 
Крут крен. Крут брег. Все скалы слишком круты. 
Лишь крошечный кружочек световой — 
иллюминатор кормовой каюты.

Там крошечный нам виден пассажир, 
он словно ничего не замечает,
он пред собою книгу положил,
она лежит, и он ее читает. 

Змей, кольцами свивавшийся в дыре,
и тело, переплетшееся с телом, —
гравер, не поспевавший за Доре,
должно быть, слишком твердыми их сделал.

Крути картинку, сам перевернись, 
но в том-то и загадочность спирали, 
что не поймешь — ее спирали вниз 
иль вверх ее могуче распирали. 

Куда, художник, ты подзалетел —
что верх да низ! когда пружинит звонко 
клубок переплетенных этих тел,
виток небес и адская воронка. 


Мороз на стеклах и в каналах лед, 
автомобили кашляют простудно, 
последнее тепло Европа шлет
в свой крайний город, за которым тундра. 

Здесь конькобежцев в сумерках едва 
спасает городское освещенье.
Все знают — накануне Рождества 
опасные возможны посещенья.

Куст роз преображается в куст льда, 
а под окном, по краешку гравюры, 
оленей гонят хмурые каюры. 

Когда-нибудь я возвращусь туда. 

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)

15 December 2017

Sing some more, Alexander O’Boozer... / Спой еще, Александр Похмелыч...

Aleksandr Galich: 19 October 1918 - 15 December 1977

Sing some more, Alexander O’Boozer,
I’ll spring for a taxi, no fear…
Well away, are these pot-bellied losers,
with their whining and shedding a tear.

But he won’t. Even she can’t get round him,
that creature in rustling silk.
He proffers himself, quite grandly,
what’s left of our cognac to drink.

Tobacco, cognac, catarrh have
done a sandpaper job on his throat.
The guitar slides back in its cover.
He dons his imported coat.

He’s studying the stains on the linen,
is our singer, all moustache and nose,
and no one retains the least inkling
what was happening a moment ago.

No heart-swelling love’s been ignited, 
no summons to feats at high pitch,
the historical brow of the tyrant
will make no hysterical twitch.

The vodka’s gone. Song done and dusted.
We ate, though it wasn’t a feast.
How it grows on you, this kind of music.
What matters, though, more than the rest —

not the humour, the sly little whatsit, 
not the v-sign that no-one can see —
it’s the pluck of those strings in waltz time,
one-two-three, one-two-three, one-two-three.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2017 G.S. Smith)

The negative hero here is the poet, dramatist, and ‘bard’ Aleksandr Galich (19 October 1918-15 December 1977); for a contrasting view of his merits, see Alexander Galich, Songs and Poems, translated and with an introduction by G.S.Smith (Ann Arbor: Ardis, 1983), and also G.S.Smith, Songs to Seven Strings (Bloomington: Indiana UP, 1984). 

Спой еще, Александр Похмелыч, 
я тебя на такси отвезу... 
Разгулялась пузатая мелочь, 
подвывает, пускает слезу. 

Он не станет. Его не упросит 
даже эта в шуршащем шелку. 
Он себе одному преподносит 
что осталось у нас коньяку. 

Табака, коньяка и катара 
прогулялся по горлу наждак.
В свой чехол заползает гитара. 
Заграничный напялен пиджак. 

Изучает на скатерти пятна 
наш певец, и усат, и носат,
и уже никому не понятно, 
что творилось минуту назад.

Не наполнится сердце любовью 
и на подвиг нас не поведет,
и тиран исторической бровью 
истерически не поведет. 

Водка выпита. Песенка спета. 
Мы поели того и сего.
Как привязчива музыка эта. 
Но важнее, важнее всего —

нет, не юмор, не хитрое что-то,
не карманчики с фигой внутри — 
просто дерганье струн на три счета:
раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. 

08 December 2017

Khasbulat II / ХБ-2

Khasbulat in a scene from Dersu Uzala, Akira Kurosawa dir., 1975

Khasbulat II

It’s my heart going wrong,
or an old love forgot,
or a fragment of song
that a squeezebox grinds out,
or my joints aching bad,
I’m not young, maybe that,
Khasbulat, bonny lad,
Khasbulat, Khasbulat,
it’s no palace, your house,
much like mine, I agree,
you’re a little church mouse,
and the same goes for me,
our two homes are alike,
with the walls needing paint,
not so poor though am I
as to turn into saint,
rich enough I am not
to fetch drink in and share,
or a spade, cut-price lot
at the local hardware,
chores and cares all around
made our arteries hard,
now a new winter’s sound 
comes and scrapes at our heart.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985.

(Translation © 2017 G.S. Smith)

The poem takes off from ‘Khasbulat’, an old but well-known melodramatic vengeance ballad featuring stereotypical Caucasian tribal masculinity and mores. See http://www.russian-records.com/details.php?image_id=22500. The words are by a certain A.Ammosov, and the tune by the ethnographer Olga Khristoforovna Agreneva-Slavianskaia (1847-1920), both of whom are otherwise forgotten, their work in this case having ‘become folklore’. In the song, a prince asks Khasbulat, who is old and poor, to cede him his young wife in return for rich rewards, but Khasbulat responds that the day before he saw the couple together, and later stabbed her to death. The prince whips out his sabre and beheads the old man, and then jumps into the river and drowns.


То ль на сердце нарыв, 
то ли старый роман,
то ли старый мотив, 
ах, шарманка, шарман, 
то ль суставы болят, 
то ль я не молодой, 
Хас-Булат, Хас-Булат, 
Хас-Булат удалой, 
бедна сакля твоя, 
бедна сакля моя, 
у тебя ни шиша,
у меня ни шиша, 
сходство наших жилищ 
в наготе этих стен,
но не так уж я нищ, 
чтобы духом блажен,
и не так я богат,
чтоб сходить за вином, 
распродажа лопат
за углом в скобяном, 
от хлопот да забот 
засклерозились мы,
и по сердцу скребет 
звук начала зимы. 

12 November 2017

D’you hear me... / Ты слышишь ли...

Shooting on the Prairie, Currier & Ives, late 19th century

D’you hear me, the shutters are open, hey you, rise and shine,
unwashed and uncombed, as you are, just get yourself out,
to where some enamel’s been chipped from the rim of the sky,
and daybreak holds forth with its whistling and steaming spout.

How time is bent back in this looking-glass small world of ours.
How minutes pass slowly but years rush on by, crazily.
Try checking your token, the first three digits it shows,
for sure there’s a three, then a seven, and next comes the quee-

navigating her wings, one left and the other one right,
hop-hop she goes, over the tablecloth and the green baize,
it’s warm, and that ‘drinky-drink-drink’ that was stuck in your throat
alerted the black-barrelled hunter who lay there in wait.

You plump little quail, your head full of misty stuff,
what on earth was that song that you sang for a farthing’s hire,
you took wing for that pittance, not all that much higher than the turf,
enough, though, to put you square in the line of fire.

(Translation © 2017 G.S. Smith)

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

Ты слышишь ли, створки раскрылись, але, не кемарь, 
как есть, неумыт и нечесан, ступай за порог,
туда, где от краешка неба отбита эмаль
и носик рассвета свистит, выпуская парок.

Как время изогнуто в этом зеркальном мирке. 
Как длятся минуты, как бешено мчатся года. 
Проверь-ка три первые цифры в своем номерке: 
конечно же, тройка, конечно, семерка и да- 

махая старательно левым и правым крылом, 
вприпрыжку по скатерти и над зеленым столом,
и тянет теплом, и торчащее в горле колом 
«пить-пить» встрепенуло охотника с черным стволом. 

Ах, перепел жирный, с туманной твоей головой, 
ну, Господи, что ты такое на грошик пропел, 
взлетел на копейку, ну только едва над травой,
но все же достаточно, чтобы попасть под прицел.