18 August 2014

Like a Dead Man in the Desert / Как труп в пустыне


Like a Dead Man in the Desert

(June 1959)

The thoughts were dancing in my head,
while Cossack squats seemed to beset
my jackboots and my breeches.
I was swearing my allegiance.

I mumbled words that weren’t my own,
wishing my lips could now take on
the sting of that wise serpent.
But it wasn’t in the statute.

The heavens with their blue and white
would not take pity on my plight,
and the seraphim kept vigil.
Swine-snouts, me in the middle.

The beefiest of the infernal sect,
his rifle held at the present,
was standing point, right-ender,
beneath the blood-red banner.

I looked upon this vile affair,
in silence vowed—‘I shall not swear
to serve under your colours,
stigmatic and accursed.

Satan you are, I’ll never vow
to serve you, here’s where you can go…
So do your worst and menace
me with your dimwit malice!’

Thus, like a corpse stiff at his post,
I took that personal, silent oath.
I swore it in the desert,
and I’ve kept it ever present.

(Translation © 2014 G.S. Smith)



Как труп в пустыне

(июнь 1959)

Плясали мысли в голове,
а сапоги и галифе,
казалось, шли вприсядку.
Я принимал присягу.

Слова я мямлил не свои.
Я жало мудрыя змеи
желал обресть устами.
Но нет его в уставе.

А белизна с голубизной
не сжаливались надо мной,
не спали Шестикрыла.
Кругом — свиные рыла.

А самый крупный мелкий бес
с оружием наперевес
стоял фланговоправым
под флагом, под кровавым.

И я, взглянув на эту гнусь,
молча поклялся: «Не клянусь
служить твоим знаменам,
проклятьем заклейменным.

Не присягаю, Сатана,
тебе служить, иди ты на...
Карай меня, попробуй,
тупой твоею злобой!»

Как труп, застывши на посту,
безмолвную присягу ту
я принял там, в пустыне,
и верен ей поныне.


08 August 2014

Letter to the Old Country / Письмо на родину

Green Mountains, Vermont / Зеленые горы, Вермонт


Letter to the Old Country


                                           How your hands, Molly, have grown so coarse,                                                                             how your cheerful Dick has let himself go...                                                                                                         Kuzmin, “The Immigrants”        

They provided a bunk. They provided a pitchfork.
It wasn’t easy going with the manure,
but it’s grub from the guts.
Since we left the Union
we don’t drink water, only milk.
And on Saturdays from a rabid cow
(that’s sublimation I’d never dreamed of in Moscow).
We’re putting aside a few dollars in egg
cartons. I already have two.
The bosses are no worse than the passport office at home.
Of course there’s crap, but I’ll fuck ‘em over.
Franz is a tub and his Elzevira
is the scum that grows on the tub.
The chickens are very cheap. And there’s
a variety of vegetables. And always fruit.
Of course, some come over here and
get fleeced straightaway. It’s a real pity.
Just last night a guy came out,
one of my buddies, with some poetry,
which went, “it’s good back in the home country, at home,
in greasy vatniki* with thick stitches.”
We know: lilac, the scent of diesel,
the homey comfort of unwashed shirts.
But still, freedom is better than comfort.
Better to be among the workers than the slaves.
We’re not sailors in a port of call here,
this is for good. Still if we can save
up another carton . . . They say that over the mountains
not everything has been bought up yet.
We’d only need enough for the initial outlay,
even if they’re only seven-hundredth parts, even six.
There are still land lots on the far side of the mountains.
There’re still free tracts of land.

* vatnik: cotton quilted jacket, often homemade.

(Translation © 2013 Henry Pickford)


Письмо на родину


                                                 Как ваши руки, Молли, погрубели,
                                                 как опустился ваш веселый Дик...

                                                                      Кузмин, Переселенцы

Дали нары. Дали вилы. Навоз
ковырять нелегко,
но жратвы от пуза.
С тех пор, как выехали из Союза,
воды не пьем – одно молоко.
По субботам – от бешеной коровки
(возгонка, какая не снилась в Москве).
Доллареску откладываем в коробки
из–под яиц. У меня уже две.
Хозяева, ну, не страшнее овира,
конечно, дерьмо, но я их факу.
Франц – тюфяк, его Эльзевира –
мразь, размазанная по тюфяку.
Очень дешевы куры. Овощи
в ассортименте. Фрукты – всегда.
Конечно, некоторые, как кур в ощип,
попали сюда, с такими беда.
Выступал тут вчера одни кулема,
один мой кореш в виде стишков,
мол, “хорошо нам на родине, дома,
в сальных ватниках с толщей стежков”.
Знаем – сирень, запашок мазута,
родимый уют бессменных рубах.
А, все же, свобода лучше уюта,
в работниках лучше, чем в рабах.
Мы тут не морячки в загране,
а навсегда. Вот еще бы скопить
коробку… Говорят, за горами
еще не всё успели скупить.
Нам бы только для первой оснастки,
а там пусть соток хоть семь, пусть шесть.
Есть за горами еще участки.
Свободные пустоши есть.

28 July 2014

Documentary / Документальное

Tuesday, 28 July 1914 / Вторник, 28 июля 1914

Documentary

Ah, that ancient movie (‘moving picture’) —
a soldier shaving in his trench;
and framing him, more squaddies feature,
mouthing their muted dissonance;
legs jerking in an antic dabble,
arms working in a frantic scrabble,
they all glare bravely at the lens.

Further away, on roads uncharted,
lie tracks where howitzers processed;
a fugitive Jew is being carted,
on chicken legs his mind is set.
The day goes on in such a manner,
that under this black-white-grey banner
with every reel it’s greyer yet.

Stuck in his airless railway carriage,
the Tsar plays snap and more besides.
Occasionally a six-inch barrage,
spotlighted, heaves a silent sigh.
While back behind the Olsztyn depression
Samsonov, with a fixed expression,
pulls out the pistol at his side.

Within that world so grey and silent,
greatcoat and rifle, lies Ivan.
Here’s François, tic-afflicted eyelids,
riding his silent Peugeot van.
................................................
We’re going to hear some dreadful howling,
and we shall see the red blood flowing;
we’ll witness more than we can stand.

1979

(Translation © 2014 G.S. Smith)


Документальное

Ах, в старом фильме (в старой фильме) 
в окопе бреется солдат,
вокруг другие простофили
свое беззвучное галдят,
ногами шустро ковыляют,
руками быстро ковыряют
и храбро в объектив глядят.

Там, на неведомых дорожках
следы гаубичных батарей,
мечтающий о курьих ножках
на дрожках беженец еврей,
там день идет таким манером
под флагом черно-бело-серым,
что с каждой серией — серей.

Там русский царь в вагоне чахнет,
играет в секу и в буру.
Там лишь порой беззвучно ахнет
шестидюймовка на юру.
Там за Ольштынской котловиной
Самсонов с деловитой миной
расстегивает кобуру.

В том мире сереньком и тихом
лежит Иван – шинель, ружье.
За ним Франсуа, страдая тиком,
в беззвучном катится пежо.
....................................................
Еще раздастся рев ужасный,
еще мы кровь увидим красной,
еще насмотримся ужо.

1979


12 July 2014

The New Zadeka / Новый Задека

M.M. Krasilnikov, 1958
М.М. Красильников, 1958


The New Zadeka 

‘Beware of dreams on Tuesdays or on Thursdays’ —
a friend of mine would give me this advice,
and I recall that boozy fellow always,
when one turns out especially not nice.

Krasilnikov — he was that dream-soothsayer.
How not to think of you whenever now
I’m on the run from killers, violators,
or agents of the FSB (oh, no!)?

Or — there’s no way of getting to the airport,
passport and ticket where? I haven’t a clue,
the doors out of a basement can’t be opened,
a passageway has no way to pass through.

Or like today — cooped in a railway carriage,
with ancient crones trying to sell me stuff,
a stopping train to nowhere, creaky-crawly.
I’m waking up. Wednesday? Likely enough.


Translator's Note: The name Martyn Zadeka, probably invented, was attached to a book of divination that became immensely popular in Russia from the late eighteenth century; it is consulted by Tatiana Larina in Evgenii Onegin. See Faith Wigzell, Reading Russian Fortunes: Print Culture, Gender and Divination in Russia from 1769 (Cambridge, 1998).
The charismatic poet Mikhail Mikhailovich Krasilnikov (1933-96) was expelled from Leningrad University and imprisoned in the GULag from 1956-60 for ‘anti-Soviet activity’. Loseff wrote an elegy for him (see As I Said, 80-81) and also, with Rebecca Pyatkevich, ‘Mikhail Krasilnikov: A Memoir’, Ulbandus Review, 9(2005-6), 69-86.

(Translation © 2014 G.S. Smith)


 
M. Eryomin, L. Vinogradov, M. Krasilnikov, L. Loseff & Til, 1961
М. Ерёмин, Л. Виноградов, М. Красильников, Л. Лосев и Тиль, 1961

Новый Задека


«Бойся снов на среду и на пятницу», —
так меня учил приятель мой,
и всегда я вспоминаю пьяницу,
если сон особенно дурной.

Толкoватель снов М. М. Красильников,
как же мне не вспомнить о тебе,
убегая от убийц, насильников,
от агентов Г, простите, Б.

В аэропорт дороги заболочены,
потерялся паспорт и билет,
из подвалa двери заколочены,
в проходном дворе прохода нет.

Или нынче — с бабами-торговками
в медленно ползущем никуда
поезде, со скрипом, с остановками.
Просыпаюсь. Вроде бы среда.


 

23 June 2014

"If you search for an address not per the map," / "Искать адреса не по плану,"

Johannes Vermeer, View of Delft, 1660-61

If you search for an address not per the map, but per a
Dostoevsky novel, topography will start distorting.
One street will become indecently short,
while another, the softie, will stretch, then stretch more,
and a single crime happen at three addresses simultaneously.

Reality—as you might phps
call it—gets left in the lurch.

We would have liked to see the panorama
of Delft the way Vermeer saw this thing.
But the river was running not the way it should,
parallel streets intersected, the architecture
had shrugged off its gothic, and now it was plain to us: we

would only get to see Vermeer’s panorama of paradise
when prostrate before a Petersburg non-existent church.

(Translation © 2014 G.S. Smith)





Искать адреса не по плану, а по роману
Достоевского - топография пойдет веером.
Та улица станет неприлично коротка,
а та удлиняется, удлиняется, дура,
и одно преступление происходит сразу по трем адресам.

Так наз. реальность
оборачивается срамом.

Мы хотели увидеть панораму
Дельфта, увиденную Вермеером.
Но не туда текла река,
параллельные улицы пересекались, архитектура
отряхивала готику, и стало ясно,

что увидеть вермеерову панораму рая
можно, только грохнувшись перед несуществующим в Петербурге храмом.