24 May 2015

Nostalgia for the Divan / Ностальгия по дивану


Nina Mokhova (Loseff), Vladimir Lifshits, Lev Loseff, Komarovo 1971 (Photo by Joseph Brodsky)
Нина Мохова (Лосева), Владимир Лифшиц, Лев Лосев,  Комарово 1971 (Фото Иосифа Бродского)

Nostalgia for the Divan

On the diva… Oh, on the diva… Oh, on the divan…
                        Gleb Gorbovsky

Sturgeon, horseradish-garnished, sailed off,
away down Old Father Intestine,
and the beard-mantled jaws then scoffed
some salad, and started yawn-testing
— notes of booze and onion mixed in,
plus quotations from whom? — From Ilin.

Soft divan of my dear native land!
It’s your very own Ilia Oblomov!
Where’s Zakhar, my old butler, my man?
Nowhere. Now, there’s raikom- and obkom-y
ugly mugs. And there’s none more perverse
than the sort who once used to serve.

It’s the whiffy fish getting me down.
Troubled sleep. If I dream of something,
’s not the paradise childhood I owned,
but coachman on blood-spattered tumbril,
executioner’s garbled speech,
plus quotations from whom? — From Ilich.

Fine man, Stolz, but he turned out to be
not the fodder of time. Not a mention.
Komsomol-type do-gooder was he,
1860s-style noble intention.
Instead, doing each other in,
there’s only Ilich and Ilin.

Where’s it now, that divan? Under whom?
Where’s the pie with viziga, I’m sorry?
Where’s the night-fragrance lilac bloom?
Where’s the muslin maid reading her story?
…………………………….
Like a drinking pal’s dark-glass reflection,
there is nothing I want to see.
I’m chucking my clock in the bedpan.
Wake me up in a century.

(Translation ©2015 G.S. Smith)

[From Sisyphus Redux, 2000]

The epigraph refers to a famous song, ‘On the Divan…’ (1960) by the Leningrad/Petersburg poet Gleb Gorbovsky (b. 1931).
Ilin: Ivan Ilin (1883-1954), religious and political philosopher, expelled from Russia by Lenin on the ‘Philosophers’ steamer’ in 1922; he became the principal ideologue of the White movement in emigration.
‘If I dream…’: a reference to the famous Chapter IX of Goncharov’s Oblomov (1859).
raikom (regional committee), obkom (district committee); the ground-level administrative units of the Communist Party of the USSR.
Ilich: Vladimir Ilich Lenin (1870-1924).
Stolz: Andrei Stolz, son of a German father and Russian mother, whose practical, active outlook contrasts with that of the eponymous hero in Oblomov.
viziga: the spinal cord of large fish of the sturgeon family, considered a delicacy in pre-revolutionary Russia, always in short supply.


Ностальгия по дивану

На дива... эх, на дива... эх, на диване...
                           Г. Горбовский

Осетринка с хренком уплыла
вниз по батюшке, по пищеводу.
Волосатая пасть уплела
винегрет, принялась за зевоту
с ароматцем лучка да вина,
да с цитатами из Ильина.

Милой родины мягкий диван!
Это я, твой Илюша Обломов.
Где Захар, что меня одевал?
Вижу рожи райкомов, обкомов
образины, и нету лютей,
чем из бывших дворовых людей.

Это рыбка с душком тянет вниз.
Тяжкий сон. Если что мне и снится,
то не детства святой парадиз,
а в кровавой телеге возница
да бессвязная речь палача,
да с цитатами из Ильича.

Не в коня, что ли, времени корм,
милый Штольц. Только нету и Штольца,
комсомольца эпохи реформ,
всем всегда помогать добровольца.
Лишь воюют один на один
за окошком Ильич и Ильин.


Где диван? Кем он нынче примят?
Где пирог, извините, с вязигой?
Где сиреней ночной аромат?
Где кисейная барышня с книгой?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В тусклом зеркале друг-собутыльник,
не хочу я глядеть ни на что.
Я в урыльник роняю будильник.
Разбуди меня лет через сто.

04 May 2015

The Hydrofoil / Гидрофойл


The Hydrofoil

Neither in galley, nor mouse-ridden hold, but
down in the engine room’s where it took hold, that
new sort of elegy’s complex rapport.
Moët-rinse gullet, and hasten with boarding,
onto the pyroscaphe follow the poet.
Poem starts to function. Sail raised aloft.

I spy a sailor suit, blue-stripy jersey.
Wotcha there, Kushner! Cooee, Kublanovsky!
Is there much living still left to our lot?
Anchor of hope. But despair with its cannon.
Seagulls in shedloads; no cuckoo to hand, though.
Is then our answer to be: ‘not a lot’?

This is his legacy, old Boratynsky,
that we should squander his paladin metre
on evanescence and stomach-churn fear?
Russians have too long been partial to thinking,
‘life’s but a kopek and fate but a turkey’.
If we sing, why not his big-seas idea?

See the waves coming, one after another.
Could this be death? Where’s thy sting, if no other?
Sting see I none. Spitting over the side,
I see the azure horizons of Tuscany, 
à la Voronezh I pour out a vodka,
down it in one, pour another. All right!

Golgotha—yes, sure, I too take my hat off,
only, the thing is, the sugary decaf
coffee of faith doesn’t suit me, nor will.
Whether it’s heaven or Jungian ocean,
in these suspensions the I has no portion—
letter in long poem, thread in thick twill.

What lies before me? The site of the scaffold,
or an Elysium that mourning makes cheerful,
shades that I cherish, of father and friend?
Something is ending, and I really mean it.
Something from which it begins its beginning—
that thing that God begins from the end.

[From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information Concerning Karl and Klara), 1996]

(Translation © 2015 G.S. Smith)

Translator's notes: Loseff’s poem colonises the distinctive metre of Evgenii Boratynsky’s classic ode ‘The Pyroscaphe’ (1844), a six-line stanza in dactylic tetrameter rhyming AAbCCb, to reclaim and reassert his stance of defiant resolution in the face of danger; the poem was written on board ship at night during a voyage from Marseilles to Naples. Boratynsky (b. 1800; Loseff uses this form rather than the more customary ‘Baratynsky’) died suddenly soon after this voyage. Loseff equates Baratynsky’s steam paddle-wheeler with a hydrofoil, perhaps thinking of the ‘Meteor’ class introduced for river traffic on the Neva in the late 1950s and still in service.
The Leningrad/Petersburg poet Aleksandr Kushner (b. 1936), a long-term friend of Loseff, published his first collection in 1962, and has gone on with his quiet and consistent lyric poetry ever since. See most recently Apollo in the Grass: Selected Poems, translated by Carol Ueland and Robert Carnevale (New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2015).
Yurii Kublanovsky (b. 1947) began as a Moscow-based dissident poet; he was expelled from Russia in 1982, returned there in 1990, and has since attained eminence as poet, editor, and consultant; among other activities, he is a member of the Patriarchal Council on Culture. For some translations of his (and Kushner’s) earlier poetry, see G.S.Smith, Contemporary Russian Poetry: A Bilingual Anthology (Bloomington: Indiana UP, 1993).

Гидрофойл

Не на галере, не в трюме мышином,
он задышал в отделенье машинном,
новых элегий коленчатый лад.
Прополоскав себе горло моэтом,
на пироскаф поспешим за поэтом.
Стих заработал. Парус подъят.

Вижу матроску, тельняшку, полоски.
Кушнер — ку-ку! И ку-ку, Кублановский!
Много ль осталось нам на веку?
Якорь надежды. Отчаянья пушки.
Чаек до чёрта, да нету кукушки.
Это ль ответ на вопрос: ни ку-ку.

Это ли нам завещал Боратынский —
даром растрачивать стих богатырский
на обмиранье, страх в животе?
В русском народе давно есть идейка:
жизнь-де копейка, судьба-де индейка.
Петь — так хотя бы о той же воде.

Вижу: волна на волну набежала.
Смерть это, что ли? Но где ж её жало?
Жала не вижу. В воду плюю.
Вижу я синие дали Тосканы
и по-воронежски водку в стаканы
лью, выпиваю, сызнова лью.

Я, как и все, поклоняюсь Голгофе,
только вот бескофеиновый кофе
с сахаром веры, знать, не по мне.
Рай ли вдали, юнгианское ль море,
я исчезает в этом растворе —
буква в поэме, нитка в рядне.


Что там маячит? Палаческий Лисий
Нос или плачущий светлый элизий,
милые тени — друга, отца?
Что-то подходит к концу, это точно.
Что-то, за чем начинается то, что
Бог начинает с конца.

26 April 2015

Reading The Greek Anthology / Над греческой антологией

Archilochus with wife(?) and slave, marble relief, Archaeological Museum of Paros
Архилох 
с женой(?) и рабом, мраморный рельеф, Археологический музей Пароса


Reading The Greek Anthology 

The Muses’ move, though, was a shocker,
’mid olive groves and cyclamen —

nicking those cows off Archilochus
and leaving him a lyre instead.

Since then the fellow’s earned his living
with words to sounding strings well set —
no more the cowbell clanking-clinking,
the mooing, and the flowers’ scent.

[From Говорящий попугай (The Talking Parrot), 2009]


(Translation © 2015, G.S. Smith)


Lev Loseff reading this poem in Hanover, NH
video
Video by Natasha Sharymova

НАД ГРЕЧЕСКОЙ АНТОЛОГИЕЙ

Но музы поступили плохо,
среди олив и цикламен
украв коров у Архилоха
и лиру дав ему взамен.

Вот он с тех пор и заработал,
струн перебор с набором слов,
взамен позвякиванья ботал,
мычанья, запаха цветов.




16 April 2015

Coming back from Sakhalin / Возвращение с Сахалина

Lev Loseff, Sakhalin, 1960 (Sign on door: 'Editor') / Лев Лосев на Сахалине, 1960-й 

Coming back from Sakhalin

I’m 22. Roof-high the snow.
High on the menu’s ‘Goat Ragout’.
One herniated journalist,
forgetful — fly hole buttons missed,
knocks umpteen times, the whole day through.

‘Back down at t’works,’ is his complaint,
‘the junkyard’s all bunged up with lathes.
Them lathes want some attention paid.
We need a serious chat, I’d say’.
Reproachful gaze. But he’s a slave.

Then in comes Vova, metal teeth,
with flask of ‘Spirit, Potable’,
time served for murder, foreman he.
He doesn’t feel like talking babes,
he’s on and on — ‘Us, we’re both slaves’.

This ex-con likes to shoot the breeze,
with glittering tooth and teary orb.
He shakes his shaven head. The booze,
though ‘Potable’, still scalds your core.
His words remind you of the roar

that blends in with the turbo whine
and cancels out ‘Halt! Who goes there?’
as I hunch, Nina by my side,
– Tu104, with seats to spare –
high up above the one-sixth wide. 

Eurasia’s junkyard. As per u-
-sual — black-oil rivers, bald-patch ice.
Like frozen scatterings of poo,
industrial towns slide into sight.
And barbed wire — more than one strand, too.

That’s how we scarpered, lo and behold!
Arctic and Orient fell behind!
The dural crackled from the cold.
Astern a fluffy tail stretched white.
Freedom. And freezing. Stars up close.

[From Послесловие (Afterword), 1998]
[After graduating from Leningrad University in 1959, Lev Loseff worked for two years ‘in charge of industry and transport’ for a newspaper at the northern end of Sakhalin Island. See his multi-part essay ‘Pis´ma’ (Sobrannoe, Ekaterinburg, 2000, 471-95).]
(Translation © 2015 G.S. Smith)

ВОЗВРАЩЕНИЕ  С САХАЛИНА  

Мне  22. Сугроб до крыши.  
«Рагу с козлятины» в меню.  
Рабкор, страдающий от грыжи,  
забывший  застегнуть мотню,  
ко мне стучит сто раз на дню.  

Он говорит: «На Мехзаводе  
станки захламили хоздвор.  
Станки нуждаются  в заботе.  
Здесь нужен крупный  разговор».  
Он —  раб. В глазах его укор.  

Потом придет фиксатый Вова  
с бутылью  «Спирта питьевого»,  
срок за убийство, щас — прораб.  
Ему не хочется про баб,  
он все твердит: «Я — раб, ты —  раб».  

Зек философствует, у зека
сверкает зуб, слезится веко.  
Мотает лысой головой —  
спирт душу  жжет, хоть питьевой.  
Слова напоминают  вой.  

И  этот вой, и вой турбинный  
перекрывали  выкрик «Стой!  
Кто идет?», когда мы с Ниной,  
забившись в ТУ полупустой,  
повисли над одной шестой. 

Хоздвор Евразии. Текучки  
мазутных рек и лысых льдов.  
То там, то сям примерзли кучки  
индустриальных городов.  
Колючка  в несколько рядов.

О, как мы дивно удирали!  
Как удалялись Норд  и Ост!  
Мороз потрескивал в дюрале.  
Пушился сзади белый хвост.  
Свобода. Холод. Близость звезд.


02 April 2015

Notes by a Theatre Buff / Записки театрала

A.M. Buchma in the role of Ivan Kolomiytzev (The Last People, M. Gorky)
А
МБучма в роли Ивана Коломийцева («Последние» МГорького)


Notes by a Theatre Buff


I still recall a mish-mash of old plays,
raising a dreadful rumpus in those days,
when Papazian would hop around the stage,
showering wheezes, dentures, and saliva.
I still recall the MVD’s small the-
-atre, the mighty Yuriev posed as de
Posa, imposing though waist-deep in death,
prompting the fairies in the stalls to snivel.

One benefit of age — all kinds of kitsch
you now excuse. As they become pastiche
they get less shameless, plot lines such as these,
and what you treasure is the sentimental…
For added drama in one final scene,
some green was added to the lighting scheme,
and as the saddest dad you’ve ever seen,
Amvrosii Buchma then made his big entrance.

The lump lodged in my throat refused to melt,  
quite a few handkerchiefs were getting wet.
What move, we wondered, would Buchma select?
Would he astound us with a grandiose gesture?
Let loose a howl? Head-jerk with eyes askance?
Or freeze — just when we thought he would advance —
and stun us with his chalk-white countenance?
In fact, none of the above did Buchma venture.

On us, his audience, he turned his back.
The hall fell silent, like we’d all been choked.
The one thing we could see — the tiny tic
Buchma contrived with the blade of just one shoulder.
And for a moment everyone sat still.
Damn it, by mere suggestiveness it will
hold you enthralled — minimalism
is what you’d call it, speaking as a scholar.

They’ll not forget, the people in that room,
the threadbare tailcoat in the greenish gloom, 
the way he suddenly tensed up, then drooped,
the tow-like fibre of his grizzled ringlets.
But then some theatre imp whispered to me
that I must do whatever it took to see,
— this time, though, from the wings, not from my seat —
just what was happening at this tragic instant.

I bottle-bribed a bumpkin ASM,
who, whispering ‘This’ll knock yer dead, my friend’,
led me backstage. The whole troupe stood assem-
-bled, down to front of house and makeup.
We felt the audience nearly passing out
as Buchma duly did his rightabout, 
and faced us. Then his tongue licked round his mouth.
He crossed his eyes. And then the fun got manic.

For all the while that, dark and tragical,
his back held everyone in hypnotic thrall
and silence simmered all around the hall,
for these his own he ran through his chef-d’oeuvre.
Rolling his eyes, with snort and sigh and leer,
he even seemed to signal with one ear,
his tongue flicked in and out; and nothing more
obscene have I beheld in all my lifetime.

Scary, it was, and also funny too,
that phiz against the audience, row on row; 
behind the phiz, though, like the Maginot,
should be a line that marks off front from back part.
No line was to be seen, though, nor a seam.
The carcass didn’t have a soul, it seemed.
I stopped liking the theatre, almost ceased
to like myself, for being all so ardent.

Now, I’m not sorry I was sorry for
that old man, nor for genius being flawed.
I’m not Krylov, no moral need I draw.
It seems to me that one can think whatever
about great men of the arts, and I include
some actors. And about their fearsome trade.
About their training. And evil and good.
Morality. The sign, too, and its nature.

Papazian: the Armenian actor Vagram Papazian (1888-1968) trained in Italy, for a few years was a member of Eleonora Duse’s troupe, and then acted all over the USSR between 1922 and 1953, after which he was based in Erevan; he died in Leningrad.

Yuriev: the great actor Yurii Mikhailovich Yuriev (1872-1948) performed on stage until 1945. He first played the Marquis de Posa in Schiller’s Don Carlos (1787) at the opening performance of the BDT (Large Dramatic Theatre) in Petrograd in 1919.

MVD: Ministerstvo vnutrennikh del, the Ministry of the Interior, which sponsored and managed a huge programme of cultural activities throughout the USSR.

Buchma: Amvrozii Maksimilianovich Buchma (1891-1957), eminent stage and screen actor, who spent his career mainly in Ukraine. The role he is playing in the poem could well be that of Ivan Kolomiitsev, the tragic head of the family in Maksim Gorky’s play Poslednie (The Last People, 1907-8), originally entitled The Father.

(Translation © 2015 G.S. Smith)


Записки театрала

Я помню: в попурри из старых драм, 
производя ужасный тарарам, 
по сцене прыгал Папазян Ваграм, 
летели брызги, хрип, вставные зубы. 
Я помню: в тесном зале МВД 
стоял великий Юрьев в позе де 
Позы по пояс в смерти, как в воде, 
и плакали в партере мужелюбы.

За выслугою лет, ей-ей, простишь 
любую пошлость. Превратясь в пастиш, 
сюжет, глядишь, уже не так бесстыж, 
и сентимент приобретает цену. ...
Для вящей драматичности конца 
в подсветку подбавлялась зеленца, 
и в роли разнесчастного отца 
Амвросий Бучма выходил на сцену.  

Я тщился в горле проглотить комок, 
и не один платок вокруг намок. 
А собственно, что Бучма сделать мог — 
зал потрясти метаньем оголтелым? 
исторгнуть вой? задергать головой? 
или, напротив, стыть, как неживой, 
нас поражая маской меловой? 
Нет, ничего он этого не делал.  

Он обернулся к публике спиной, 
и зал вдруг поперхнулся тишиной, 
и было только видно, как одной 
лопаткой чуть подрагивает Бучма. 
И на минуту обмирал народ. 
Ах, принимая душу в оборот, 
нас силой суггестивности берет 
минимализм, коль говорить научно.  

Всем, кто там был, не позабыть 
никак потертый фрак, зеленоватый мрак 
и как он вдруг напрягся и обмяк, 
и серые кудельки вроде пакли. 
Но бес театра мне сумел шепнуть, 
что надо расстараться как-нибудь 
из-за кулис хотя б разок взглянуть 
на сей трагический момент в спектакле.  

С меня бутылку взял хохол-помреж, 
провел меня, шепнув: «Ну, ты помрэшь», — 
за сцену. Я застал кулис промеж 
всю труппу — от кассира до гримера. 
И вот мы слышим — замирает зал — 
Амвросий залу спину показал, 
а нам лицо. И губы облизал. 
Скосил глаза. И тут пошла умора!  

В то время как, трагически черна, 
гипнотизировала зал спина 
и в зале трепетала тишина, 
он для своих коронный номер выдал: 
закатывал глаза, пыхтел, вздыхал, 
и даже ухом, кажется, махал, 
и быстро в губы языком пихал — 
я ничего похабнее не видел.  

И страшно было видеть, и смешно 
на фоне зала эту рожу, но 
за этой рожей, вроде Мажино, 
должна быть линия — меж нею и затылком. 
Но не видать ни линии, ни шва. 
И вряд ли в туше есть душа жива. 
Я разлюбил театр и едва 
ли не себя в своем усердье пылком. 

Нет, мне не жаль теперь, что было жаль 
мне старика, что гений — это шваль. 
Я не Крылов, мне не нужна мораль. 
Я думаю, что думать можно всяко 
о мастерах искусств и в их числе 
актерах. Их ужасном ремесле. 
Их тренировке. О добре и зле.
О нравственности. О природе знака. 

23 March 2015

Official Report / Рапорт

Lev Loseff, Omsk / Лев Лосев в Омске - 1943

Official Report


This year I shall be 70 years old.

Request you receive as listed:
pistol, 
personal ID (Party),
porte-épée,
plus epaulettes, 1 pair, gold.

Staying on as drummer-boy for your pranks,
I request you dock my pension several ranks,
insofar as not for the bottom line, rather it’s
by order of the one who dwells above,
my hands contract with arthritis,
my rheumatic ankles cave.

And the quicklimy blood in my eardrums 
anapaestically thrums. 

There’s very few of us left in the fight
(2 Yids in 3 rows, oy vay!),
the rest of ’em aren’t marching right—
out of step, the wrong way.

(Translation © 2015 G.S. Smith)


Рапорт


В этом году мне исполнится 70 лет.

Принимайте по списку:
пистолет,
партбилет,
портупею
и пару золотых эполет.


Оставаясь в отставке барабанщиком вашей козы,
прошу пенсион мой уменьшить в разы,
ибо не ради корысти,
а приказ небожителя выполнить чтоб,
сжимаются артритные кисти,
сгибается ревматический голеностоп.


В перепонки ушные стучит не гашённая известью кровь,
отбивает анапестом дробь.


Нас осталось очень немного
(два жида в три ряда!),
остальные шагают неумело, не в ногу
и вообще не туда.