17 March 2019

The Miraculous Raid / Чудесный десант


Nina Mokhova-Loseff, Vladimir Gerasimov, Natasha Sharymova (Vainer), Lev Loseff ca. 1960

The Miraculous Raid

Things were going like they usually go.
Tormented by longing for weekend,
grinding round in their trams went the folk;
tormented by longing for sweeties,

nursery kids trudged back from parade.
Then a unit of God’s own angels,
a celestial miraculous raid,
descended on Leningrad-Hades.

Bazooka shells blast Hermitage
shrubbery. Shouts of ‘Hosanna!’
Already they’ve seized every bridge,
the stations, the ‘Quisisana’.

The bolts of the jail swept aside
by grenades and the Word Almighty.
Its hostages somewhat surprised —
caught asleep,
                       or pie-eyed,
                                         or in nightwear.

Over here! Mikhail, Leonid,
three women, Yurii, Volodyas!
Our transport heads west, at full speed.
You’re free now, for we are victorious.

The rustle of wings bearing wounds
dragging along the pavement.
The unit lobs mortar rounds
to cover our chopper’s movement.

But strength, like wax, melts and droops,
the angelic unit’s exhausted,
forced back by security troops
grimly shuffling home from their workday.

We rise up, we’re headed away,
dissolving in fading heavens.
Beneath us patrol flashlights play
in Ulyanka, Grazhdanka, Entebbe.

Midnight embers smouldering down
like the farewell stripe of a sunset —
the pontoon bridge we had blown
on a sandbar not far from Kronstadt.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation ©2019 G.S. Smith)

The Quisisana was a restaurant at 44 Nevsky Prospekt, in the centre of St Petersburg; it closed in 1914, but the name persisted for the various eating-places that subsequently occupied the site. The restaurant is mentioned in many literary memoirs. At present the café ‘Sever’ (‘North’) is located at this address.

In the fifth stanza, LL refers to some of his closest literary friends: Mikhail Eremin, 1936-; Leonid Vinogradov, 1936-2004; Yurii Mikhailov, 1933-90, Vladimir Gerasimov, 1935-2015, and Vladimir Uflyand, 1937-2007. One of the ‘three women’ must be Loseff’s wife Nina Mokhova; another is probably Natalya Vainer (now Sharymova, once the ‘significant other’ of Gerasimov); the identity of the third is uncertain. I am grateful to Dimitry Loseff for advice on this question.

Ulyanka and Grazhdanka are districts of Petersburg. ‘Entebbe’ evidently refers to the hostage rescue at the airport there by Israeli commandos on 4 July 1976.

Чудесный десант


Все шло, как обычно идет.
Томимый тоской о субботе,
толокся в трамвае народ,
томимый тоской о компоте,

тащился с прогулки детсад.
Вдруг ангелов Божьих бригада,
небесный чудесный десант
свалился на ад Ленинграда.

Базука тряхнула кусты
вокруг Эрмитажа. Осанна!
Уже захватили мосты,
вокзалы, кафе “Квисисана”.

Запоры тюрьмы смещены
гранатой и словом Господним.
Заложники чуть смущены —
кто спал,
                кто нетрезв,
                                     кто в исподнем.

Сюда — Михаил, Леонид,
три женщины, Юрий, Володи!
На запад машина летит.
Мы выиграли, вы на свободе.

Шуршание раненых крыл,
влачащихся по тротуарам.
Отлет вертолета прикрыл
отряд минометным ударом.

Но таяли силы, как воск,
измотанной ангельской роты
под натиском внутренних войск,
понуро бредущих с работы.

И мы вознеслись и ушли,
растаяли в гаснущем небе.
Внизу фонарей патрули
в Ульянке, Гражданке, Энтеббе.

И тлеет полночи потом
прощальной полоской заката
подорванный нами понтон
на отмели подле Кронштадта.

15 March 2019

‘Yes, I know—Tatar yoke, years of famine, / ‘Понимаю — ярмо, голодуха,

Lev Loseff / Лев Лосев ca. 1972

‘Yes, I know—Tatar yoke, years of famine,
no democracy though ages passed by,
but that naff Russian spirit’s the main thing’—
said this poet to me,—‘I can’t abide.
All those sweet little showers and birches,
those aaaghs about folks gone before’—
and the poet pulled a face meant to hurt you,
twisting delicate lips in a sneer.
He went on, getting more and more shirty,
‘I detest them, those drink-sodden nights,
the drunkards’ remorseful sincerity,
Dostoevsky split-soul of the narks,
dear old vodka and dear little mushrooms,
cute young girlies and cute little sins,
then when dawn comes, instead of a wash-down
we get Blok with his watery lines;
the guitar poets with lances of cardboard
and their stage-actor’s frog in the throat,
our iambs, flat-footed and vapid,
and trochees that trundle, not trot;
stuff held sacred’s insultingly batty,
all set up for the simpletons,
and that life-giving river, pure Latin,
took a course that went right past us.
All too true — it’s the land of nogoodniks,
there’s not even a decent gents’—
like Chaadaev almost, that lunatic,
my poet unexpectedly ends.
But his Russian speech, fluent quicksilver,
made him skirt round some matter of weight,
and he seemed to stare over the river,
where an archangel’s trump died away.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2019 G.S. Smith)


‘Понимаю — ярмо, голодуха,
тыщу лет демократии нет,
но худого российского духа
не терплю’,—говорил мне поэт.
‘Эти дождички, эти березы,
эти охи по части могил’,—
и поэт с выраженьем угрозы
свои тонкие губы кривил.
И еще он сказал, распаляясь:
‘Не люблю этих пьяных ночей,
покаянную искренность пьяниц,
достоевский надрыв стукачей,
эту водочку, эти грибочки,
этих девочек, эти грешки
и под утро заместо примочки
водянистые Блока стишки;
наших бардов картонные копья
и актерскую их хрипоту,
наших ямбов пустых плоскостопье
и хореев худых хромоту;
оскорбительны наши святыни,
все рассчитаны на дурака,
и живительной чистой латыни
мимо нас протекала река.
Вот уж правда — страна негодяев:
и клозета приличного нет’,—
сумасшедший, почти как Чаадаев,
так внезапно закончил поэт.
Но гибчайшею русскою речью
что-то главное он огибал
и глядел словно прямо в заречье,
где архангел с трубой погибал.


07 March 2019

Interpreting Tselkov / Истолкование Целкова

Nina Loseff with Tselkov's 'Goldfish '57' ca. 1958


Interpreting Tselkov


Hemp-rope hairiness, candle wax.
A face with a backside over.
What remains, do your best to extract
from the flame, the murk, and the puther.

Now there’s only a menacing trace,
in the black flame-memento of colour,
of Tselkov in his ‘scutcheon’ phase,
Latin larvae, or ‘masks’ as we call them.

Instead of landscapes and flowers,
these masks, with their rips and punctures,
like placards for pointless fuss,
used to hang there in Soviet apartments.

And though they were eyeless, they’d spy—
anti-icons they might be accounted—
on rebarbative days flying by,
shots of rotgut, and laws being flouted.

But paintbrush and pencil still
make a movement from cycle to cycle.
Tselkov’s pictures gave rise to a soul,
with a butterfly’s yellow its signal.

From these do-you-in larval sheaths,
(God forbid you should dream them at nighttime)
if you look, you can see it steal
through an eye socket with no eye in.

So here it alights on a nail,
and there it flicks by like lightning.
On candle, hemp rope, overall.
Even places you can’t descry it.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

The eminent artist Oleg Tselkov (b. 1934) studied theatre arts in Leningrad in the 1950s, and moved in the same circles as Lev Loseff and his literary friends at that time; they were involved in several well-documented escapades. Tselkov moved to Moscow in 1958, and then to Paris in 1977.

(Translator’s note: I would like to thank Mikhail Efimov for advice concerning this translation.)

(Translation © 2019 G.S. Smith)

Translations of this poem by Henry Pickford and Walter Arndt are HERE

Истолкование Целкова 


Ворс веревки и воск свечи. 
Над лицом воздвижение зада. 
Остальное — поди различи 
среди пламени, мрака и чада. 

Лишь зловеще еще отличим
в черной памяти-пламени красок
у Целкова период личин,
«лярв» латинских, по-нашему «масок».

Замещая ландшафт и цветы,
эти маски в прорехах и дырах 
как щиты суеты и тщеты 
повисали в советских квартирах. 

Там безглазо глядели они, 
словно некие антииконы,
как летели постылые дни, 
пился спирт, попирались законы.

Но у кисти и карандаша
есть движение к циклу от цикла. 
В виде бабочки желтой душа
на холстах у Целкова возникла.

Из личинок таких, что — хана,
из таких, что не дай Бог приснится, 
посмотри, пролезает она
сквозь безглазого глаза глазницу.

Здесь присела она на гвозде, 
здесь трассирует молниевидно. 
На свече, на веревке, везде.
Даже там, где ее и не видно. 


28 November 2018

Lo, he returns, prodigal SOB, / Се возвращается блудливый сукин сын



Not infrequently primitive peoples will have a little ship mounted on the end of a pole that is fixed to the roof... This implies a longing for the transcendental, for a way out beyond the boundaries of existence, for journeying through space to other worlds.

Juan Eduardo Cirlot

Lo, he returns, prodigal SOB,
back to the land of native alder-speak,
it’s where the tribes from Ilmen further east
still share the pelt of pelmen, undead beast.

*
So he returns, but it’s on aching feet,
the stink of alien speech comes from his gob;
as he returns, some things rise up and greet:
gloom, woods, squelch-bog.

*
He’s welcomed for his foreign style of dress,
granted the seat of honour in the hut.
He goes back to his favourite thing, which is
counting the angels on a needle’s point.

*
He informs everyone that Earth is round,
that nothing can break through this tough old ball,
unless a Comet take a curve that’s wrong,
which isn’t very likely, on the whole.

*
One day, he reads his fill (no lamp required)
pulling books off the shelves any old how,
goes out to stretch his legs a little while,
and sees another needle, up above.

*
Against the LP of the northern skies
this needle saws a melody that shows 
some playfulness — romance, waltz, or the like.
Bright light has set the needle all aglow,
a golden frigate sticks fast to its side,
as if it had tied up, not long ago.

*
On it, a crew of angels he makes out
and counts (there’s 25 of them all told),
and on the deck of this small golden boat
there’s fluttering wings, and lights that dart about,
acting like children or like pirates do.

*
His lips move as he formulates a thought:
‘So this is how they look, we may decide,
those flying objects, unidentified —
this is the place where Earth takes them on board’.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation ©2018 G.S. Smith)

Concerning the epigraph, Barry Scherr writes: ‘… from Juan Eduardo Cirlot, A Dictionary of Symbols (translated from the Spanish into English, and this portion translated from the English into Russian by LL) toward the end of the entry for “Ship”: “Another meaning, sometimes quite independent of the foregoing, derives not so much from the idea of the ship as such but rather from the notion of sailing; this is the symbolism of the Ship-of-Death.  Hence, many primitive people place ships on the end of a pole or on the roof of a house.  On occasion, it is the roof itself (of the temple or house) which is made to resemble a ship.  Always the implication is the desire to transcend existence—to travel through space to other worlds”.’

The ‘native alder tree’ comes from an epigram by Turgenev about the pretentious and slovenly prose translation of Shakespeare into Russian made by the medical doctor and journalist Nikolai Khristoforovich Ketsher (1809-86): ‘Behold another of the world’s luminaries,/Ketsher, friend of wines from Champagne,/Who for us dragged Shakespeare over/into the language of our native aspens’ (Вот еще светило мира,/Кетчер, друг шампанских вин,/Перепер он нам Шекспира/На язык родных осин.) This gave rise to the locution ‘the language of our native aspens’, meaning a crude or homely style.

‘Ilmen’ refers to the lake near Novgorod in north-west Russia, and has nothing to do with J.R.R.Tolkien.

‘Gloom, woods, squelch-bog’: a reference to the opening section of Pushkin’s Bronze Horseman, about the founding of Petersburg by Peter the Great: ‘A hundred years passed by,/And the youthful city,/ornament and wonder of the northern lands/From the murk of forests, the squelch of bogs/luxuriantly and proudly rose up’ (Прошло сто лет, и юный град,/Полнощных стран краса и диво,/Из тьмы лесов, из топи блат/Вознесся пышно, горделиво.)

Pushkin’s poem is referred to again in stanza 5, where the poet speaks of being able to read and write ‘without a lamp’, during the ‘white nights’ in St Petersburg.

The needle with the frigate refers, of course, to the spire of the Admiralty in St. Petersburg; for the literary context, see Роман Тименчик, ‘Игра со шпицем’, in Лифшиц/Лосев/Loseff. Сборник памяти Льва Владимировича Лосева, под ред. Михаила Гронаса и Барри Шерра (Moscow, NLO, 2017), 366-82.





Нередко у примитивных народов кораблик помещается на верхушке шеста, водружаемого на крыше...Так имплицируется желание трансцендентального, выхода за пределы бытия, путешествия через пространство к иным мирам.

Х.-Э. Сирло

Се возвращается блудливый сукин сын 
туда, туда, в страну родных осин,
где племена к востоку от Ильменя
все делят шкуру неубитого пельменя. 

*
Он возвращается, стопы его болят,
вся речь его чужой пропахла речью,
он возвращается, встают ему навстречу
тьма — лес — топь блат.

*
Его встречают по заморску платью,
его сажают в красные углы.
Он возвращается к любимому занятью — 
подсчетам ангелов на острие иглы. 

*
Он всем поведал, что Земля кругла 
и некому пробить сей крепкий круг, 
вот разве что Комета, сделав крюк, 
но вероятность в общем-то мала. 

*
Однажды, начитавшись без лампад, 
надергав книжек с полок невпопад, 
он вышел прогуляться до угла
и вдруг увидел: вон еще игла. 

Там, из пластинки северных небес 
игла пила мелодию не без
игривости — романса, что ли? вальса? 
И к той иголке, светом залитой, 
как прикипел фрегатик золотой, 
похоже только что пришвартовался. 

*
Команду ангелов сумел он увидать 
и сосчитать (их было 25),
на палубе златого корабля 
мелькали крылья, бегали огни, 
они вели себя как дети, как пираты. 

*
И думал он, губами шевеля: 
«Выходит, вот как выглядят они, 
летательные эти аппараты,
так вот где принимает их Земля». 




31 October 2018

31 October 1958 / 31 oктября 1958 года

52 Vorovsky St. (Povarskaya St.), Moscow, 1950s


31 October 1958


                             My dream evoked sharp anguish.
                                                                     Martynov
               It’s only later on that you feel sick...
                                                                     Slutsky

The operation lasted no more than a minute.
Now Leonid Nikolaevich and Boris Abramovich
coward their way down Vorovsky Street,
feeling neither pain,
nor shame,
nor regret at the sight of that flock
of muses, sobbing as they disappear behind the Foreign Ministry.
Ahead there will be many summers,
winters, springtimes, trips abroad,
translations from the Eastern European,
the selected, the death, the commission for the literary legacy.

I imagine the space between hell and heaven
as an enormous railway station.
Where they spend the night (not sleeping though) on hard benches,
crowd round the buffet (the girl’s gone out for a minute),
stare at the epileptic having convulsions under the sign saying
‘Purchased Tickets are Non-Returnable
and Non-Exchangeable’,
and stand guard on their place in a queue stretching
immobile between grimy columns
like a tail between legs.

If anyone knows any genuine prayers,
say them for these two.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)

31 October 1958 is the date of the notorious meeting of the Moscow branch of the Union of Soviet Writers, called to ‘consider’ the case of Boris Pasternak after he published Dr Zhivago abroad and was awarded the Nobel Prize in literature. Thе meeting was held at the Union building on Vorovsky St, at the end of which towers the Stalin ‘wedding cake’ of the Ministry of Foreign Affairs. The poets Leonid Martynov (1905-80) and Boris Slutsky (1919-86) voted to expel Pasternak. Slutsky made a brief speech in favour of the motion; most sources agree that he never forgave himself for doing so. 
The first epigraph is from the opening of Martynov’s poem ‘The Chronicler of Tobolsk’ (‘Tobol’skii letopisets’, 1936), about a pre-revolutionary convict who has had his nostrils ripped by the state’s executioner, a standard form of punishment: ‘From morning on Soimonov was full of anguish, in a dream he had seen Peter [the Great]./The Tsar gave him a sniff of tobacco, but chortled as he said/‘With your ripped nostrils you’re going to spill it!’/That dream evoked sharp anguish.’ (Соймонов тосковал с утра,—/во сне увидел он Петра./Царь дал понюхать табаку,/но усмехнулся, говоря:/— Просыплешь, рваная ноздря! —/Сон вызвал острую тоску.) In editions of Loseff’s poetry теку, the last word of the epigraph, is evidently a misprint. 
The second epigraph derives from Slutsky’s poem about his service as a prosecutor when he was a political officer (politruk) during the Great Patriotic War, which inevitably evokes ‘the Pasternak affair’: ‘I used to be a judge, I know for sure/that judging people isn’t awkward in the least/—it’s only later on that you feel sick/if you make the mistake of  remembering…’  (‘Я судил людей и знаю точно,/что судить людей совсем несложно - /только погодя бывает тошно, /если вспомнишь как-нибудь оплошно’.)

31 oктября 1958 года 


Сон вызвал острую тeку. 
Мартынов 
Только вот потом бывает тошно... 
Слуцкий 

Операция продолжалась не более минуты. 
Леонид Николаевич и Борис Абрамович 
трусят по улице Воровского,
не испытывая ни боли, 
ни стыда,
ни сожаления при виде стайки
муз, рыдая удаляющихся за здание МИДа. 

Впереди еще будет много лет,
зим, весен, загранпоездок,
переводы с восточноевропейского,
избранное, смерть, комиссия по лит. наследству. 

Место между адом и раем
мне представляется огромным вокзалом.
Там они ночуют (но не спят) на твердых скамейках, 
толкутся у буфета (буфетчица ушла на минутку), 
глазеют на припадочного, бьющегося под табличкой 
«Купленные билеты назад не принимаются
и не обмениваются»,
караулят свою очередь,
неподвижную между грязных колонн,
как поджатый хвост. 

Если кто знает настоящие молитвы,
помолитесь за них.