21 April 2018

Written high up, just under the roof... / Под стрехою на самом верху...

Photo: Lev Loseff, 1965

Written high up, just under the roof,
it says, incomprehensibly, XY.
The man who inscribed this device
made so bold as to threaten the skies.
Like an enemy fort smashing down
the old shrine of our gods outworn.
From the skies, for forgotten folk, 
a second Prometheus, he took
not fire but a pale blue light —
the TV in their huts at night.
Pain and peril don’t scare him at all.
Liver pecked at by alcohol,
he still strikes the eagle pose,
takes a swig from his bottle’s nose,
then brings up his ladder again,
so’s to finish writing his sign.
Well versed how we Russians spell,  
he’ll position that bold little curl
on the И that comes after the ХУ,
and complete what he’s laboured to do.
Russian frost cannot touch him, nor
can sclerosis, cirrhosis, no more
than depression, infarct, or insult,
he’ll continue the phallic cult,
being made flesh in that word Tartars lent
with a piglet’s tail on its rear end.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)

The word on the wall in the first line is made up of the first two letters of the most common Russian obscenity, which sounds something like the old-fashioned American ‘Hooey’; its primary meaning is ‘cock’, but it is used in an extremely wide variety of ways. The third and final letter of the word, with its ‘curl’, mentioned later on in the poem, is Й. The word is of Common Slavonic rather than Tartar origin. The equivalent graffito in English would be a phallic symbol, or the F-word.

Под стрехою на самом верху 
непонятно написано ХУ.
Тот, кто этот девиз написал,
тот дерзнул угрожать небесам. 
Сокрушил, словно крепость врагов, 
ветхий храм наших дряхлых богов. 
У небес для забытых людей 
он исхитил, второй Прометей, 
не огонь, голубой огонек — 
телевизоры в избах зажег.
Он презрел и опасность и боль. 
Его печень клюет алкоголь, 
принимающий облик орла, 
но упрямо он пьет из горла,
к дому лестницу тащит опять, 
чтобы надпись свою дописать. 
Нашей грамоты крепкий знаток, 
он поставит лихой завиток
над союзною буквою И,
завершая усилья свои.
Не берет его русский мороз,
не берет ни склероз, ни цирроз, 
ни тоска, ни инфаркт, ни инсульт, 
он продолжит фаллический культ,
воплотится в татарском словце
с поросячьим хвостом на конце.

11 February 2018

Song / Песня

Lev Loseff, ca. 1962, Sakhalin Island / Лев Лосев, 1962, Сахалин 


I’ll chop some firewood in the grove,
take a little timeout.
If they’ve got no-one to love,
folk love God Almighty.

Fuss and bother, what’s it for, 
hoping and not hoping.
Creaking snow. This glittering fir.
Now I can’t face chopping. 

Not something I’d care to do,
cause this tree to perish;
round the sky like wind to blow —
there’s a job I’d cherish.

Blithely stirring up a rumpus,
shaking all the branches. 
Who’s that sitting on a stump?
I sits. Fed up, I is.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)


В лес пойду дрова рубить, 
развлекусь немного.
Если некого любить,
люди любят Бога. 

Ах, какая канитель — 
любится, не любится.
Снег скрипит. Сверкает ель 
Что-то мне не рубится. 

Это дерево губить
что-то неохота,
ветром по небу трубить — 
вот по мне работа.

Он гудит себе гудит, 
веточки качает.
На пенечке кто сидит?
Я сидит, скучает. 

29 January 2018

Flying Away / Отлёт

Flying Away

… so easy it seemed as I hastened to board that flight,
while at the same time I seemed to be laid out
motionless—and happy, no doubt about this,
the tear-swollen faces bent over me were a surprise;

then suddenly something occurred to me,
dead dull though my mind was, and my fingers flashed a V,
that’s ‘making the horns’ in Russian.
Pray for me, fool that I am.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Russian ‘making the horns’ here is guarding against the evil eye. The gesture has other meanings, especially in the contexts of criminality and rock music. It is not the equivalent of the British V-sign, which signifies (if the back of the hand faces towards the gesturer) ‘victory’, as with Winston Churchill; or (if the back of the hand faces away from gesturer) ‘f*** off!’. Incidentally, one of Lev Loseff’s least well known but most characteristic publications is his introduction to Barbara Monahan, A Dictionary of Russian Gesture (Ann Arbor: Hermitage, 1983).


и как будто легко я по трапу бежал,
в то же самое время я как будто лежал
неподвижен и счастлив всерьез,
удивляясь что лица склоненных опухли от слез;

и тогда вдруг что-то мелькнуло в помертвелой моей голове,
я пальцами сделал латинское V
(а по-русски, состроил рога).
Помолитесь за меня, дурака.

09 January 2018

Captions to Pictures Seen in Childhood / Подписи к виденным в детстве картинкам

Gustave Dorė - Dante Alighieri Inferno Plate 13, 1857

Captions to Pictures Seen in Childhood

He prayed that the Almighty would vouchsafe
that he might reach his lodging before evening,
but when he’d climbed up to the pass, no way
of getting down from there seemed in the offing.

In this grim-faced engraver’s work, below, 
far down, are shown the tops of pine trees,
and a bank of boulders with a coat of snow,
where yesterday an avalanche threw parties.

The snow flew down, his thoughts flew back in time,
into his dream came waddling a St Bernard 
with drink to make his dropping off sublime, 
and deepen his sleep beneath that snowy burden.

Bedraggled brushwood standing sentinel
on mossy marsh and lakelets’ watery surface,
and there is shown the Christian saint-to-be, 
his crossbow grounded, tense among the bushes.

His lips are parted slightly, at a loss,
fist rubbing brow, can’t credit what he’s seeing,
for he just spied the radiance of the cross
between the antlers of this trusting creature.

How, though, does the engraver show us light?
His darting, layered strokes are all-encroaching, 
while light and cross are no more than the slight
trace left there by the absence of his touching.


One stroke — this brig cants over much too far.
Its sail is tattered. And the cliffs too close now.
Dark. Storm. Wind. Rain. And too close is the shore,
with all its seaweed, rocks, and foaming rollers.

One stroke for each: dark, storm, rain, howling wind.
Acute the cant. The coast. Cliffs over-canted.
One tiny spot of light, that’s all, is to be found,
made by a porthole in the after cabin. 

In there a tiny passenger is shown,
who seems oblivious to what’s proceeding, 
before him he has set a volume down,
and it’s just lying there, and he’s just reading. 

Down in a pit is shown a coiled-up snake,
its body twined round with another body;
it seems that, less accomplished than Doré,
the engraver’s fashioned them to look too solid.

Rotate the picture, turn yourself around,
there’ll still be an enigma to this spiral—
you can’t be sure whether it’s coiling down
or up, the way that some great force has spun it.

So, artist, do you think you got it right?
Up, down—so what, when they ping back full circle,
these bodies that are balled up now so tight,
heaven’s curlicue together with hell’s whirlpool?


Frost on the windows, ice on the canals,
cars going down with colds so that they splutter,
while Europe sends the final warmth she has
to her fringe city, after which comes tundra.

This is where city lights can scarcely save
the skaters at their twilight-time gyrations. 
All people here know well that Christmas Eve
may bring with it some dangerous visitations.

Rosebush transforms to icebush, this is where;
while through the window, edging the engraving,
reindeer are herded by grim-faced dog-drivers.

The time will come when I shall go back there.

Подписи к виденным в детстве картинкам


Молился, чтоб Всевышний даровал 
до вечера добраться до привала, 
но вот он взобрался на перевал,
а спуска вниз как бы и не бывало.

Художник хмурый награвировал 
верхушки сосен в глубине провала, 
вот валунов одетый снегом вал 
там, где вчера лавина пировала. 

Летел снег вниз, летели мысли вспять,
в сон сен-бернар вошел вразвалку с неким 
питьем, чтоб было слаще засыпать
и крепче спать засыпанному снегом. 

Болотный мох и бочажки с водой 
расхристанный валежник охраняет, 
и христианства будущий святой 
застыл в кустах и арбалет роняет.

Он даже приоткрыл слегка уста,
трет лоб рукой, глазам своим не веря, 
увидев воссияние креста
между рогов доверчивого зверя. 

А как гравер изображает свет?
Тем, что вокруг снованье и слоенье 
штрихов, а самый свет и крест — лишь след 
отсутствия его прикосновенья.

Штрих — слишком накренился этот бриг.
Разодран парус. Скалы слишком близки.
Мрак. Шторм. Ветр. Дождь. И слишком близко брег, 
где водоросли, валуны и брызги. 

Штрих — мрак. Штрих — шторм. Штрих — дождь. Штрих — ветра вой. 
Крут крен. Крут брег. Все скалы слишком круты. 
Лишь крошечный кружочек световой — 
иллюминатор кормовой каюты.

Там крошечный нам виден пассажир, 
он словно ничего не замечает,
он пред собою книгу положил,
она лежит, и он ее читает. 

Змей, кольцами свивавшийся в дыре,
и тело, переплетшееся с телом, —
гравер, не поспевавший за Доре,
должно быть, слишком твердыми их сделал.

Крути картинку, сам перевернись, 
но в том-то и загадочность спирали, 
что не поймешь — ее спирали вниз 
иль вверх ее могуче распирали. 

Куда, художник, ты подзалетел —
что верх да низ! когда пружинит звонко 
клубок переплетенных этих тел,
виток небес и адская воронка. 


Мороз на стеклах и в каналах лед, 
автомобили кашляют простудно, 
последнее тепло Европа шлет
в свой крайний город, за которым тундра. 

Здесь конькобежцев в сумерках едва 
спасает городское освещенье.
Все знают — накануне Рождества 
опасные возможны посещенья.

Куст роз преображается в куст льда, 
а под окном, по краешку гравюры, 
оленей гонят хмурые каюры. 

Когда-нибудь я возвращусь туда. 

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)

15 December 2017

Sing some more, Alexander O’Boozer... / Спой еще, Александр Похмелыч...

Aleksandr Galich: 19 October 1918 - 15 December 1977

Sing some more, Alexander O’Boozer,
I’ll spring for a taxi, no fear…
Well away, are these pot-bellied losers,
with their whining and shedding a tear.

But he won’t. Even she can’t get round him,
that creature in rustling silk.
He proffers himself, quite grandly,
what’s left of our cognac to drink.

Tobacco, cognac, catarrh have
done a sandpaper job on his throat.
The guitar slides back in its cover.
He dons his imported coat.

He’s studying the stains on the linen,
is our singer, all moustache and nose,
and no one retains the least inkling
what was happening a moment ago.

No heart-swelling love’s been ignited, 
no summons to feats at high pitch,
the historical brow of the tyrant
will make no hysterical twitch.

The vodka’s gone. Song done and dusted.
We ate, though it wasn’t a feast.
How it grows on you, this kind of music.
What matters, though, more than the rest —

not the humour, the sly little whatsit, 
not the v-sign that no-one can see —
it’s the pluck of those strings in waltz time,
one-two-three, one-two-three, one-two-three.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2017 G.S. Smith)

The negative hero here is the poet, dramatist, and ‘bard’ Aleksandr Galich (19 October 1918-15 December 1977); for a contrasting view of his merits, see Alexander Galich, Songs and Poems, translated and with an introduction by G.S.Smith (Ann Arbor: Ardis, 1983), and also G.S.Smith, Songs to Seven Strings (Bloomington: Indiana UP, 1984). 

Спой еще, Александр Похмелыч, 
я тебя на такси отвезу... 
Разгулялась пузатая мелочь, 
подвывает, пускает слезу. 

Он не станет. Его не упросит 
даже эта в шуршащем шелку. 
Он себе одному преподносит 
что осталось у нас коньяку. 

Табака, коньяка и катара 
прогулялся по горлу наждак.
В свой чехол заползает гитара. 
Заграничный напялен пиджак. 

Изучает на скатерти пятна 
наш певец, и усат, и носат,
и уже никому не понятно, 
что творилось минуту назад.

Не наполнится сердце любовью 
и на подвиг нас не поведет,
и тиран исторической бровью 
истерически не поведет. 

Водка выпита. Песенка спета. 
Мы поели того и сего.
Как привязчива музыка эта. 
Но важнее, важнее всего —

нет, не юмор, не хитрое что-то,
не карманчики с фигой внутри — 
просто дерганье струн на три счета:
раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.