18 November 2014

A Journey - 5. In a Hole in Normandy / Путешествие - 5. В нормандской дыре

A Journey

5. In a Hole in Normandy

For Vladimir Maramzin

Not for the first time the waves break into their dance,
— they’re on a per diem activity deal, of course —
and to this day I can see that swarthy sand,
Poseidon’s bald spot, fringed by his grizzled curls.

This old buffer, who all his life has never been sober,
holds his mouth agape, and we see a sort of trident
herding the waves on their way to Dunkirk and Deauville,
and then on to Brest, and his shaky hands tremble.

I can remember from wartime childhood, ‘Allies
my arse, the blood being spilled’s all Russian, damn ’em’.
Here, stretched over these beaches, that second front lies,
— our lads on their hospital cots, here’s what they dreamed of.

Bravely, the tide brought the men to machine gun range.
The landing craft were concealed by conniving fog.
Those who survived are the ones who will tell the tale,
and we’ll be upset by the silence of those who did not.

The names of these men, O Lord, are the ones Thou shouldst weigh —
so many grains of sand, not ours to count, who were hurled
by the tide’s wet hand to splatter onto the scale.
In the white café a drummer rips open his shirt.

The white café on the beach throbs with a thudding beat.
A boy in there’s taking out Martians with grim-faced rapture.
Being fork-written on vodka is LIFE AND FATE —
by that twopenny Grossman back there, getting plastered.

He’s into his third week of drinking, this man on leave,
like a length of rope spinning and plaiting his grief.
The beat of a drum. Beat of a drum. Beat.
Sea and death. Sea and death. Sea.

(Translation © 2014 G.S.Smith)


5. В нормандской дыре


Не в первый раз волны пускались в пляс,
видно, они нанялись бушевать поденно,
и по сей день вижу я смуглый пляж,
плешь в кудельках, седых кудельках Посейдона.

Сей старичок отроду не был трезв,
рот разевает, и видим мы род трегубца,
гонит волну на Довиль, на Дюнкерк, на Брест,
зыбкие руки, руки его трясутся.

Это я помню с детства, с войны, да в рот
этих союзников, русскую кровь, мать их.
Вот он, полегший на пляжах второй фронт,
о котором мечтали на госпитальнях кроватях.

Под пулеметы их храбро привел прилив,
Хитрый туман прикрывал корабли десанта.
Об этом расскажет тот, кто остался жив.
Кто не остался, молчит — вот что досадно.

Их имена, Господи, Ты веси,
сколько песчинок, нам ли их счесть, с размаху
мокрой рукой шлепнет прибой на весы.
В белом кафе ударник рванет рубаху.

В белом кафе на пляже идет гудьба.
Мальчик громит марсиаян в упоении грозном.
Вилкой по водке писано: ЖИЗНЬ И СУДЬБА —
пишет в углу подвыпивший мелкий Гроссман.

Третью неделю пьет отпускник, пьет,
видно, он вьет, завивает веревочкой горе.
Бьет барабан. Бьет барабан. Бьет.
Море и смерть. Море и смерть. Море.

09 November 2014

A Journey - 4. At a Watchmaker’s in Geneva / Путешествие - 4. У женевского часовщика

A Journey

4. At a Watchmaker’s in Geneva

                                    For Shimon Markish

Geneva, genteel—no, Geneva gentle,
in Switzerland (that silly/splendid patch
that to the whole of Europe lies adjacent),
a proper city for a land whose pouch
is stuffed with gold and cows and mountain peaks,
slices of cheese with little dewdrop splotch,
and secret servicemen and cardsharp cheats.
I suddenly thought, ‘I’ll buy myself a watch.’

A seething crowd. There must have been a repo
of hirelings at KCGIBA.
But screw the world of spooks, that’s what I say.
What interests me is, which watch is the cheapo,
which are the ones with ruby-set escapes,
which resist water, which have leather straps.

As he speaks sadly through his brush moustache,
I hear the local Jew who keeps the store:
‘Good sir, all one requires from a watch
is that it tick and tell the time, no more.’

‘To tick and tell the time? Hardly appropriate,
it must be poetry you have in mind.’
‘No—watches, for the wrist and for the pocket…’
‘I don’t agree; that’s done by novels, poetry,
and songs, and other trifles of that kind.’

(Translation © 2014 G.S. Smith)


4. У женевского часовщика

                                            С. Маркишу

В Женеве важной, нет, в Женеве нежной,
в Швейцарии вальяжной и смешной,
в Швейцарии со всей Европой смежной,
в Женеве вежливой, В Швейцарии с мошной,
набитой золотом, коровами, горами,
пластами сыра с каплями росы,
агентами разведок, шулерами,
я вдруг решил: "куплю себе часы."

Толпа бурлила. Шла перевербовка
сотрудников КЦГРБУ.
Но все разведки я видал в гробу.
Мне бы узнать, какая здесь штамповка,
какие на рубиновых камнях,
водоупорные и в кожаных ремнях.

Вдруг слышу из-под щеточки усов
печальный голос местного еврея:
"Ах, сударь, всё, что нужно от часов,
чтоб тикали и говорили время."

"Чтоб тикали и говорили время...
Послушайте, вы это о стихах?"
"Нет, о часах, наручных и карманных..."
"Нет, это о стихах и о романах,
о лирике и прочих пустяках."

02 November 2014

A Journey 3. In the English Canal / The Journey 3. In the English Channel / Путешествие 3. В Английском канале

A Journey

3. In the English Canal

For Tanya and David Chambers

Swollen sun hanging over the Channel.
As if I’d come home worse for wear,
it gives me a glare like some harridan
Kommandant of those flats Soviets shared.

So why should they pick on poor Lyosha?
I spilled it, so I’ll clean it up.
Look! Baby baths, boots, and galoshes!
This corridor’s cluttered with stuff.

The tossing and rolling is awful,
hold tight to the rail, then release.
The head-honcho seagull screams orders,
then curses and shrieks the reverse.

That icebreaker there—I know her.
Butting home to her Klaipeda berth,
she looks like my old uncle Kolya,
with that hung-over Russian stern.

It’s early, but daylight’s expiring.
The skipper disperses his troop,
and his boat starts clearing her pipework—
O, that woebegone foghorn trump!

Her rubicund nose is pitching,
and meanwhile, above her rear end,
cocky still, though in final position,
flies her handkerchief, faded and stained.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

The Journey

3. In the English Channel

                 for T. and D. Chambers

The swollen sun of La Manche,
as if I’d had one too many,
was staring at me, like a lady hetman,
the terror of communal apartments.

Now, why are you picking on Lyosha,
I spilled it, so I’ll wipe it up.
Out there, bassinets, overshoes, and galoshes
clutter up your corridor.

You’re right, we sure are rocking:
first lean towards the bar, then push backwards.
I hear the orders, whims, and curses
of the seagulls’ commander.

And in the icebreaker wandering
homeward to Klaipeda, I recognize
Uncle Kolya’s familiar features,
with his baggy Russian stern.

Dusk is already falling.
The commander has dispersed his squadron,
and Kolya begins to blow his nose—
O, that melancholy trumpet call!

His red nose swings and from
behind, self-contented, hangs
his dirty and faded
little handkerchief.

(Translation © Henry W. Pickford)


3. В Английском канале

Т.и Д.Чемберс

Опухшее солнце Ла Манша,
как будто я лишку хватил,
уставилось, как атаманша,
гроза коммунальных квартир.

Ну что ты цепляешься к Леше —
я пролил, так я и подтер.
Вон — ванночки, боты, калоши
захламили твой коридор.

Да, правда, нас сильно качает:
то к бару прильни, то отпрянь.
Я слышу начальника чаек
приказы, капризы и брань.

И я узнаю в ледоколе,
бредущем в Клайпеду, домой,
родные черты дяди Коли
с отвисшей российской кормой.

Уже начинает смеркаться,
начальник своих разогнал,
а он начинает сморкаться —
о, трубный тоскливый сигнал!

Качается нос его красный,
а сзади, довольный собой,
висит полинялый и грязный
платочек его носовой.

26 October 2014

A Journey 3. In an Amsterdam Gallery / Путешествие 3. В амстердамской галерее

Woman in Blue Reading a Letter, Johannes Vermeer, c. 1663–64. Oil on canvas, 49.6 x 40.3 cm.
Rijksmuseum, Amsterdam.

A Journey

3. In an Amsterdam Gallery

                                    for Kees Verheul

The lady’s fan is stilled for evermore,
and silent is the lute of her gallant.
Into this scene comes stealing Jan Vermeer,
with subtle undermining, scheming plan.
Light coming in not via the window, oddly.
And Europe is all jumbled on the map.
It’s sixteen-something, but early today I
beheld that very cat wake from its nap.
My world’s been so stretched out, mijnheer Vermeer:
I swaallowed aall thoose ooysters in Oostend,
I’ve seen the temptresses that you revered—
your artful letter-readers, understand.
What do they read? Perhaps, memento mori.
We’ll all get there in time. But the sea comes
whispering grey from off that map of Europe.
‘Not all of us’, it murmurs, ‘only some’.
Vermeer, I’m stuck in your museum frame,
a barge trying to transit through a lock.
Calm master, who disguises Russian ‘time’
inside his name, like pleats across a smock.
It’s morning now. I have my onward ticket.
Departure sixteen-forty; spare time still.
Bread to be broken. Wineglass to be sipped at.
Knife point slipped into tender bivalve shell.
Translator’s Note: On the background to this poem, see the contribution by Kees Verheul to ‘Slova o Loseve’, Zvezda, 7 (2009).

(Translation © 2014 G.S. Smith)


3. В амстердамской галерее


На руках у дамы умер веер.
У кавалера умолкла лютня.
Тут и подкрался к ним Вермеер,
Тихая сапа, старая плутня.
Свет, но как будто не из окошка.
Европа на карте перемешалась.
Семнадцатый век, но вот эта кошка
Утром в отеле моем ошивалась.

Как удлинился мой мир, Вермеер,
Я в Оостенде жраал уустриц,
Видел прелестниц твоих, вернее,
Чтения писем твоих искусниц.
Что там, в письме? Не мементо ли мори?
Все там будем, но серым светом
С карты Европы бормочет море:
Будем не все там. Будем не все там.

В зале твоем я застрял, Вермеер,
Как бы баркас, проходящий шлюзы.
Мастер спокойный, упрятавший время
В имя свое, словно в складки блузы.
Утро. Обратный билет уже куплен.
Но поезд не скоро, в 16:40.
Хлеб надломлен. Бокал пригублен.
Нож протиснут меж нежных створок.

The Love Letter, Johannes Vermeer, c. 1669-70; Oil on canvas, 44 x 38.5 cm.
Rijksmuseum, Amsterdam

15 October 2014

Nina Talks about Tintoretto / Нина говорит о Тинторетто

Tintoretto (1518-1594), The Annunciation 1583-87, Scuola Grande di San Rocco, Venice

Nina Talks about Tintoretto

You remember ‘The Annunciation’?
Smashing the window to smithereens, like a bomber,
the archangel, wings spread wide,
bursts down into the room, in his wake
a squadron of cherubim with stern faces.
Meanwhile Mary, tiny and terrified, is sitting on her bed,
beneath it a chamber pot and her slippers.

What about ‘The Nativity’?

Front and centre there’s a massive Russian stove. And on it lie
two boys aged about ten,
gawping. Right at the back there’s cows, Mary, Joseph,
and a teeny wittle Jesus.

They all knew how to draw, but Tintoretto

also knew how to think.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Нина говорит о Тинторетто

«Благовещенье» помнишь?
Разбивая вдребезги стекло, как бомбардировщик,
в комнату сверху врывается с растопыренными крыльями
архангел, а за ним
эскадрилья херувимов с суровыми лицами.
Мария, маленькая, испуганная, сидит на кровати,
а под кроватью горшок и шлепанцы.

А «Рождество»?

Спереди здоровенная русская печь.  На печи
лежат двое мальчишек лет десяти
и глазеют.  А в глубине коровы, Мария, Иосиф
и маленький Иисусик.

Рисовать-то все умели, а Тинторетто

еще и мыслил.

06 October 2014

Sound and Colour / Звук и цвет

Dartmouth College Green, Hanover, New Hampshire

Sound and Colour

Autumn, time for vowels, yellow
and red. But consonants steal the show;
they rustle on with purpose set,
in backyards of the alphabet,
of parting, pity, and the blues.

‘Heard the news?
He put on his coat and shoes,
off he went, since then not seen.
Might as well have never been.’

Knavish rustle of pulsing blood.
Red beneath the eyelids’ blue.

(Translation © G.S. Smith)

Звук и цвет

Осень — время жёлтых, красных
гласных. Нет, на всё — согласных,
шелестящих деловито
на задворках алфавита
звуков жалости, печали и ухода.

«Вы слыхали?
Он оделся, он обулся,
он ушёл и не вернулся.
Был, как не был, человек».

Вороватый шелест пульса.
красный свет под синью век.

15 September 2014

Italian Poems, 3 - Ischia / Итальянские сихи, 3 - Иския

Italian Poems, 3


There was a man I knew dwelt in this world
until tuberculosis took his life,
and in his cups he proudly claimed (his word)
that he was ‘what you call entomophile.
My pension’s Group One disability,
and in the morning when I’m left alone,
I catch a fly, and pull its wings away,
then run a bath, climb into it, sit so
my Jewish pointer rises o’er the foam,
carefully place the insect on the spot,
and let it crawl. Poor bugger can’t take off!
“Swim for it?” thinks the fly—“this sea’s too hot,
no chance of making it to that white shore.
Stay on this island? It’s volcanic, though,
and any second now it’s going to blow...”’
(At a party once—recalling one thing more—
the change went missing from everybody’s coat.
Profound suspicion stayed with him from that.)
That’s all I can remember, even though
I searched my memory for three days straight,
walking the beach, and on the balcony,
while swivelling my out-of-focus eye
from Naples to Vesuvius on the right—
the last time that I feared I soon would die,
on Ischia, isle of holiday delight.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Итальянские сихи, 3


Я помню, жил на свете человек,
пока не умер от туберкулеза,
который, помню, гордо заявлял
по пьянке, что он насекомоложец.
Имея инвалидность первой группы,
поймаю муху, крылья оторву,
с утра, когда соседи на работе,
наполню ванну, сяду, чтоб торчал
из пены признак моего еврейства,
и муху аккуратно посажу —
поползай, милая, не улетишь без крыльев!
Пуститься в плаванье? но океан горяч,
не доплывешь до белых берегов;
остаться здесь? но остров вулканичен
и близко, близко, близко изверженье…
(Еще я помню, как-то раз в гостях
у всех пропала мелочь из пальто;
он был оставлен в сильном подозренье.)
А больше ничего о нем не помню.
Хотя я рылся в памяти три дня,
бродя по пляжу, сидя на балконе,
расфокусированный взгляд переводя
с Неаполя правее, на Везувий,
когда я в прошлый раз боялся смерти
и жил на Искии, курортном островке.