12 July 2014

The New Zadeka / Новый Задека

M.M. Krasilnikov, 1958
М.М. Красильников, 1958


The New Zadeka 

‘Beware of dreams on Tuesdays or on Thursdays’ —
a friend of mine would give me this advice,
and I recall that boozy fellow always,
when one turns out especially not nice.

Krasilnikov — he was that dream-soothsayer.
How not to think of you whenever now
I’m on the run from killers, violators,
or agents of the FSB (oh, no!)?

Or — there’s no way of getting to the airport,
passport and ticket where? I haven’t a clue,
the doors out of a basement can’t be opened,
a passageway has no way to pass through.

Or like today — cooped in a railway carriage,
with ancient crones trying to sell me stuff,
a stopping train to nowhere, creaky-crawly.
I’m waking up. Wednesday? Likely enough.


Translator's Note: The name Martyn Zadeka, probably invented, was attached to a book of divination that became immensely popular in Russia from the late eighteenth century; it is consulted by Tatiana Larina in Evgenii Onegin. See Faith Wigzell, Reading Russian Fortunes: Print Culture, Gender and Divination in Russia from 1769 (Cambridge, 1998).
The charismatic poet Mikhail Mikhailovich Krasilnikov (1933-96) was expelled from Leningrad University and imprisoned in the GULag from 1956-60 for ‘anti-Soviet activity’. Loseff wrote an elegy for him (see As I Said, 80-81) and also, with Rebecca Pyatkevich, ‘Mikhail Krasilnikov: A Memoir’, Ulbandus Review, 9(2005-6), 69-86.

(Translation © 2014 G.S. Smith)


 
M. Eryomin, L. Vinogradov, M. Krasilnikov, L. Loseff & Til, 1961
М. Ерёмин, Л. Виноградов, М. Красильников, Л. Лосев и Тиль, 1961

Новый Задека


«Бойся снов на среду и на пятницу», —
так меня учил приятель мой,
и всегда я вспоминаю пьяницу,
если сон особенно дурной.

Толкoватель снов М. М. Красильников,
как же мне не вспомнить о тебе,
убегая от убийц, насильников,
от агентов Г, простите, Б.

В аэропорт дороги заболочены,
потерялся паспорт и билет,
из подвалa двери заколочены,
в проходном дворе прохода нет.

Или нынче — с бабами-торговками
в медленно ползущем никуда
поезде, со скрипом, с остановками.
Просыпаюсь. Вроде бы среда.


 

23 June 2014

"If you search for an address not per the map," / "Искать адреса не по плану,"

Johannes Vermeer, View of Delft, 1660-61

If you search for an address not per the map, but per a
Dostoevsky novel, topography will start distorting.
One street will become indecently short,
while another, the softie, will stretch, then stretch more,
and a single crime happen at three addresses simultaneously.

Reality—as you might phps
call it—gets left in the lurch.

We would have liked to see the panorama
of Delft the way Vermeer saw this thing.
But the river was running not the way it should,
parallel streets intersected, the architecture
had shrugged off its gothic, and now it was plain to us: we

would only get to see Vermeer’s panorama of paradise
when prostrate before a Petersburg non-existent church.

(Translation © 2014 G.S. Smith)





Искать адреса не по плану, а по роману
Достоевского - топография пойдет веером.
Та улица станет неприлично коротка,
а та удлиняется, удлиняется, дура,
и одно преступление происходит сразу по трем адресам.

Так наз. реальность
оборачивается срамом.

Мы хотели увидеть панораму
Дельфта, увиденную Вермеером.
Но не туда текла река,
параллельные улицы пересекались, архитектура
отряхивала готику, и стало ясно,

что увидеть вермеерову панораму рая
можно, только грохнувшись перед несуществующим в Петербурге храмом.

08 June 2014

4, rue Regnard



4, rue Regnard


V. S.

Hey, walls that ingested groans of passion,
and his cough, and his smoke-sodden jaws’ cursing in Russian!
Let’s sit for a moment
by this dear dwelling, two whole years unmonitored,
where everything’s been flattened by the monotonous
heavyweight voice of the Muse, like a multi-ton
steamroller.

A man who’s lived in this kind of apartment
might go anywhere when he’s departing.
Not looking back,
he makes a left turn, perforce obeying
orders to proceed—from a certain sovereign lady—
to the Jardin du Luxembourg.

And meanwhile at the Odéon, Truffaldino and Pierrot
do their foolish business; the dusty iceberg of a mirror
reflects an adjacent
round-ended divan, which, leaning up on its flippers,
reads something inscribed on the slitted
jalousie.

Hey, close-drawn stanzaic shutters—
parallel lightscript with sunshine as subtext,
wherein dust-motes tremble.
Completely free to circle, to fly up, to somersault!
Then darkness, such darkness, starts to spread out,
that reading them’s impossible.

4 June 1997
Paris

Author’s Note: 4, rue Regnard is an address in Paris where Brodsky used to stay, close to the Odéon and the Jardin du Luxembourg, the site of the statue celebrated in Brodsky’s ‘Twenty Sonnets to Maria Stuart’. The author also stayed at this house, in June 1997.

(Translation © G.S. Smith)

source


4, rue Regnard


V. S.

Здрасте стены, впитавшие стоны страсти,
кашель, русское «бля» из прокуренной пасти!
Посидим рядком
с этим милым жильем, года два неметенным,
где все кажется сглажено монотонным
тяжким голосом Музы, как многотонным
паровым катком.

Человек, поживший в такой квартире,
из нее выходит на все четыре,
не глядит назад,
но потом вворачивает налево,
поелику велела одна королева,
в Люксембургский сад.

А пока в Одеоне Пьерро с Труффальдино
чепушат, запыленная зеркала льдина
отражает сблизи
круглобокий диван,— приподнявшись на ластах,
он чего-то вычитывает в щелястых
жалюзи.

Здрасте строфы ставень, сведенные вместе,
параллельная светопись с солнцем в подтексте,
в ней пылинок дрожь.
Как им вольно вращаться, взлетать, кувыркаться!
Но потом начинает смеркаться, смеркаться
и уже не прочтешь.

4 июня 1997
Париж

29 May 2014

The Swedish Islands / Aрхипелаг










The Swedish Islands

            For the Jangfeldts

In order that cadmium delete azure,
as bold as a buzzard the wind ranges,
apportioning colour to clouds—a wartime
flavourless starvation ration.

Every one of us in this situation
configures the comical debacle
of the despicable—no, pitiful!— Soviet Navy
sub stuck on the skerries in full view of all.

So, happy birthday, then! We’ll down the medicine
of bitter schnapps, it’ll put us right for a minute,
for round about us is a heavenly kingdom:
pine-needle memory, eternal granite.

The wrinkled shore, scored by icebergs,
has been frozen in time since the ice receded,
growing its solid carpet of moss, like stubble
sprouting on the cheeks of a dead man.

24 May 1997
Stockholm

(Translation © G.S. Smith)


Aрхипелаг

            Янгфельдтам

Дабы лазурь перекрещивал кадмий,
ветер гуляет стервец стервецом,
свет облакам выделяя — блокадный
тусклый урезанный рацион.

Все мы собою в таком околотке
изображаем смешную беду
подлой — нет, бедной! — советской подлодки,
в шхерах застрявшей у всех на виду.

Что ж, с днем рождения! — примем лекарство
горького шнапса — на миг исцелит,
ибо вокруг нас — небесное царство,
хвойная память, вечный гранит.

Берег с морщиной, прорезанной льдиной,
так и застыл со времен ледника,
сплошь обрастая мхом, как щетиной
мертвая обрастает щека.

24 мая 1997
Стокгольм

11 May 2014

January 30, 1956 / 30 января 1956 года



January 30, 1956

(Visiting Pasternak)


All I remember, it’s so long ago—
manikin figure abruptly appearing,
resonant voice winging by like his writing,
resonant voice and day icy-cold,

resonant voice, like the wind almost
snapping the masts on that marvellous canvas
where icebergs stack one on top of another,
and billows shove against stormclouds and race,

that resonant voice was a natural twin
to that illustration, one of my favourites—
sulphurous smoke spreading over a dreadnought,
fading away as disaster draws in.

Plunging, you’d think, too deep to get back,
still he would surface, not hitting the skerries—
that’s how the Norwegian, the wretch of Voronezh,
and the sensitive Georgian bobbed up when he spoke.

Booming away, that voice threatened to rend
or melt down the valves of sense and connection.
What use could it be, my half-childish memory?
How to remember? How understand?

That’s all I remember—the icy-cold day,
the resonant voice on the threshold of sobbing,
the storm of excuses, betrayals, and suffering.
They crushed me and made of me what I became.


Translator’s Note: Lev Loseff also wrote an account in prose of his meeting with Pasternak, which carries a different date to this poem: ‘29 ianvaria 1959 goda’; the essay was collected in sobrannoe (Ekaterinburg: U-Faktoriia, 2000), 560-70, and later incorporated into the book Meandr (Moscow: Novoe Izdatelstvo, 2010), 239-246. Loseff was accompanied on this visit by his friends Leonid Vinogradov and Vladimir Eremin.
            In the fourth stanza, ‘the Norwegian’ refers to the Nobel Prize, which Pasternak was forced to refuse; ‘the wretch of Voronezh’ refers to Osip Mandelshtam, who was exiled to that city in 1934-7; and ‘the sensitive Georgian’ is probably Titsian Tabidze (1895-1937), one of the poets translated into Russian by Pasternak in the 1930s.

(Translation © 2014 G.S. Smith)


30 января 1956 года

(У Пастернака)


Всё, что я помню за этой длиной,
очерк внезапный фигуры ледащей,
голос гудящий, как почерк летящий,
голос гудящий, день ледяной,

голос гудящий, как ветер, что мачт
чуть не ломает на чудной картине,
где громоздится льдина на льдине,
волны толкаются в тучи и мчат,

голос гудящий был близнецом
этой любимой картины печатной,
где над трёхтрубником стелется чадный
дым и рассеивается перед концом;

то ль навсегда он себя погрузил
в бездну, то ль вынырнет, в скалы не врежась,
так в разговоре мелькали норвежец,
бедный воронежец, нежный грузин;

голос гудел и грозил распаять
клапаны смысла и связи расплавить;
что там моя полудетская память!
где там запомнить! как там понять!

Всё, что я помню, – день ледяной,
голос, звучащий на грани рыданий,
рой оправданий, преданий, страданий,
день, меня смявший и сделавший мной.