27 October 2016

Levloseff / Левлосев

Lev Loseff, 1982, New York, NY (Photo: N. Sharymova)


Levloseff is no poet, no citharist.
A Marinite is he, Velemirist,
a Brodskyite sparse-bearded, specky,
an Osipologist with voicebox squeaky,
he’s vodka-reek,
he’s rubbish-speak.

hehehehehehehehe’s a judas,
for Rus he did betray, and now he be-
trays Zion, drinks cologne, he’s someone who does
not distinguish wrong from right,
knows not from where what be,
talks through his hat.

An Annophile, an Alexandromane,
a Fyodorist (we’re turning now to prose),
no novel could be writed by his pen,
much less an article with weighty cause—
he’s not your man!

He hears a ding-ding-ding,
as if someone has been done in
here, ‘east-west…’ people say of it (ho-ho),
it’s not a bell, though, it’s the phone,
he won’t pick up, he’s not at home.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]

(Translation ©2016 G.S. Smith)


Левлосев не поэт, не кифаред.
Он маринист, он велемировед,
бродскист в очках и с реденькой бородкой,
он осиполог с сиплой глоткой,
он пахнет водкой,
он порет бред.

онононононононон иуда,
он предал Русь, он предает Сион,
он пьет лосьон,
не отличает добра от худа,
он никогда не знает, что откуда,
хоть слышал звон.

Он аннофил, он александроман,
федоролюб, переходя на прозу, 
его не станет написать роман,
а там статью по важному вопросу —
держи карман!

Он слышит звон,
как будто кто казнен
там, где солома якобы едома,
но то не колокол, то телефон,
он не подходит, его нет дома.

10 October 2016

Unto the Gates of Hell / Вплоть до ада

The Mouth of Hell, 13th Century, MS Tanner 184, The Bodleian Library, University of Oxford

Unto the Gates of Hell

Here we have choir, iconostasis, and a red vacuum
cleaner—it’s ‘The Last Judgement’, say some.
As well as what you might call the major problem
of exactly who gets sucked into this womb.

The ones who’ve only made a misdemeanour,
like turning themselves into a red-wine pool—
they’ll be told a tale with an unpleasant meaning
by Bruin, Provincial Governor of the Pole.

The ones who by their own sin are tormented,
such as the lecher, the loudmouth, the pederast—
their punishment will be lost-in-post letters,
and from visitors no greetings passed.

Journalists, editors (up to heads of sections)
and anyone else who’s played a drudging part—
they’ll get a century-long sentence 
of learning Voznesensky by heart,

with second-rate fiddlers wrong-noting Chopin.
But pitch and brimstone there will surely be
from bottomless cauldrons, for those Elabuga people
who wouldn’t spare a penny or a bite to eat.


(Translation © 2016 G.S. Smith)

Translator's note: Elàbuga: the town on the river Kama in Tatarstan, where on 31 August, 1941 Marina Tsvetaeva, shunned and despairing, committed suicide.

Вплоть до ада

Клирос, иконостас, пылесос
красный т.наз. "Страшный суд".
Еще, так сказать, большой вопрос,
кого в утробу эту всосут.

Тем, кто только успел провиниться,
т.е. пропитаться красным винцом,
тем Ведмедь, Губернатор Полярной Провинции,
расскажет сказку с плохим концом.

Тем, кто сам своим грехом терзается, как то:
вожделенец, болтун, педераст,
тем в наказанье письмо затеряется,
приезжий привета не передаст.

Журналистам, редакторам (до зав. отдела)
и тем, кто халтурил путем иным,
сто лет в наказанье за это дело
учить наизусть Вознесенского,

им фальшиво Шопена слабают лабухи.
Но тянет смолой и серой всерьез
от вечных котлов для тех, кто в Елабуге
деньжат не подбросил, еды не принес.


22 September 2016

Wheezing, my train crawls across a field... / Поезд ползёт через луг сипя...

Wheezing, my train crawls across a field.
Drizzle has mussed up that stack of hay.
Mr Oneself should be fashioned, and fill
lines of verse that convey complaint.
Autumn’s here, so to cool one’s brow
window panes serve, and I’m not that keen
to fashion a piece about Mistress Love,
or another particular dame there’s been.
So, sir fashioner, refashion, rewind.
Patch up some lines you’ve had around.
Anything uttered on days of this kind
is bound to come out like a barking hound.
A barking hound with a hint of howl—
as if he had purged all words from his soul,
that Mr Someone who’s now passed on,
that particular man, Mr Singleton.

(Translation © 2016 G.S. Smith)
[From Sisyphus Redux, 2000]

Поезд ползёт через луг сипя. 
Дождь-моросец растрепал стожок. 
Надо бы про господина Себя 
жалостный сочинить стишок. 
Осенью для охлажденья лбов 
окна годятся, и я не спешу 
сочинять про госпожу Любовь 
и про ещё одну госпожу. 
Ну, сочинитель, чини, чини. 
Старые строчки латай, латай. 
Чего ни скажи в такие дни, 
выходит собачий как будто лай. 
Выходит лай и немножко вой, 
как будто душу освободил от слов 
один господин неживой,
господин один, один господин. 

16 September 2016

On the Death of Yu. L. Mikhailov / На смерть Ю.Л.Михайлова

V. Gerasimov, N. Loseff, L. Loseff and Yu. Mikhailov ca. 1961. Photo: Lev Loseff

On the Death of Yu. L. Mikhailov

My poem was seeking you...

Not rosary smoothness nor icon face—
what plucks at my heart is a splinter.
You were bull-like for all your time under God.
Time short. God strong. Bull fragile.

In champagne country the word lay in wait.
It was here that our dialogue ruptured—
along comes Vyazemsky, then Mandelstam,
then a palindrome, ‘smert′/Rheims’—stupid.

‘What to do? God takes the best’, they say.
He takes? Like a letter or money?
More weak or more strong, you were brother to me,
God is merciful. Now I’ve no brother.

It’s nine days now since I spoke of you.
But I pray that you’ll not be forgotten,
to the lucent Rose, to the bright-coloured Ray,
to the motes that swirl in the sunshine.

12-18 September 1990

[From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information about Karl and Klara), 1996]

(Translation ©2016 G.S. Smith)

Lev Loseff’s close friend, the poet Yurii Leonidovich Mikhailov (8 June 1933-5 September 1990), was expelled from Leningrad University in 1952 for political reasons; he returned after the death of Stalin, graduated, and worked as a journalist. 

The epigraph comes from the first stanza of the poem Приписка [Codicil, 1854] by Prince Petr Vyazemsky (1792-1878): ‘Так из чужбины отдаленной/Мой стих искал тебя, Денис!/А уж тебя ждал неизменный/Не виноград, а кипарис’ [‘And so from a distant alien land/Denis, my poem was seeking you!/But awaiting you was the ever-present/not grapevine, but cypress’]. The poem was written as a codicil to a verse epistle Vyazemsky addressed to Denis Davydov (1784-1839), the famous hero of the war against Napoleon. In a letter, Vyazemsky explained: ‘At the end of 1838 the author, who was visiting Epernay, recalled Davydov’s story about how in 1814 he was in Epernay with his detachment of partisans, and encountered many friends there, and they burst into tears of joy at the encounter and later on had a joyful celebration. There the author wrote the first part of his epistle to Davydov, which remains unpublished, and it was the last he ever wrote to him. Davydov died soon after, and the author expressed the feelings aroused by the news of his death in the second
part of the epistle, which was written in 1854.’ 

На смерть Ю.Л.Михайлова

Мой стих искал тебя...

Не гладкие четки, не писанный лик,
Хватает на сердце зарубок.
Весь век свой под Богом ты был как бы бык.
Век краток. Бог крепок. Бык хрупок.

В шампанской стране меня слух поджидал.
Вот где диалог наш надломан:
то Вяземский ввяжется, то Мандельштам,
то глупый смерть-Реймс палиндромон.

Что ж делать - Бог лучших прибрал - говорят.
Прибрал? Как письмо иль монету?
То сильный, то слабый, ты был мне как брат.
Бог милостив. Брата вот нету.

Девятый уж день по тебе я молчу.
Молюсь, чтоб тебя не забыли,
светящейся Розе, цветному Лучу,
крутящейся солнечной пыли.

12-18 сентября 1990 года

06 September 2016

In Memory of Pskov / Памяти Пскова

Pskov, The Tower of Thunder, Photo by Lev Loseff ca. 1961

In Memory of Pskov

That time when they imposed an air tax, put up
those prosecutions targeted at yogis
because they knew a way to pause their breathing
so’s to upset the budget of the state,
my job was tax inspector, I’d been slogging,
shaken to bits, in farm-collective pickups
(my rough-book verse back at the gazette building),
then hung out in that burg where now I’m not.

A Saturday. The town was clad in peasants.
A shower of rain dropped by and then departed.
The central food store put out beer—unusual—
to work at the gazette I bid adieu.
I served my queuing time, knocked back my portion,
no more—I wasn’t trying to save my pennies,
but there just weren’t that many serious boozers,
a few mushrooms with eyes were present, though.

I armed myself with bagel and Fet’s poems,
sat on the slope close to the Tower of Thunder.
The river twixt Assumption and Conception
flowed by, in all its scintillating breadth.
A bibber or two figured they had my number,
but knowing how my people can’t stand poets,
what was there I could say, to claim exemption?
Here’s what I said to them: ‘Let’s smell your breath!’

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

The last line of the second stanza refers to a rhyming catchphrase whose meaning remains obscure: ‘А у нас в Рязани грибы с глазами. Их едят — они гладят’ (‘Here in Ryazan′ we have mushrooms with eyes. They watch when they’re being eaten’); for some speculation see http://www.travel4us.ru/publ/info/russia/mushrooms_with_eyes/21-1-0-34.

The ‘Tower of Thunder’ (1525) stands on the banks of the Pskov river, a tributary of the Velikaya, which flows through the city of Pskov; see http://anashina.com/gremyachaya-bashnya. The churches of the Assumption and the Conception are two of the Pskov’s many medieval shrines.

Pskov, Church of the Epiphany, Photo by Lev Loseff ca. 1961

Памяти Пскова

Когда они ввели налог на воздух
и начались в стране процессы йогов,
умеющих задерживать дыхание
с намерением расстроить госбюджет,
я, в должности инспектора налогов
натрясшийся на газиках совхозных
(в ведомостях блокноты со стихами),
торчал в райцентре, где меня уж нет.

Была суббота. Город был в крестьянах.
Прошелся дождик и куда-то вышел.
Давали пиво в первом гастрономе,
и я сказал адье ведомостям.
Я отстоял свое и тоже выпил,
не то чтобы особо экономя,
но вообще немного было пьяных:
росли грибы с глазами там и сям.

Вооружившись бубликом и Фетом,
я сел на скате у Гремячей башни.
Река между Успеньем и Зачатьем
несла свои дрожащие огни.
Иной ко мне подсаживался бражник,
но, зная отвращение к поэтам
в моем народе, что я мог сказать им.
И я им говорил: «А ну дыхни».

23 August 2016

A Sonnet / Сонет

A Swallow in flight
Francis Place (English, 1647-1728) after Francis Barlow (English, c.1626-1704)

A Sonnet

That dubious Staff-Captain Fet
observes a swallow’s flight—vertiginous;
a butterfly; the veggie universe
basks in the attention it can get.

It’s all material for building things—
a sonnet maybe, that’ll fit,
the publisher then sends a lett-
-er with remittance, quite convincingly,

so he can put up a new barn—
the old one’s starting to disintegrate.
One reader stokes his samovar,

drinks up his glass of tea, and ruminates:
‘Where does that yid manage to excavate
such stuff, superior by far?’

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]
(Translation ©2016 G.S. Smith)


Сомнительный штаб-ротмистр Фет
следит за ласточкой стремительной,
за бабочкой, и мир растительный
его вниманием согрет.

Все это — матерьял строительный,
и можно выстроить сонет,
и из редакции пакет
придет с купюрой убедительной,

и можно выстроить амбар,
а то ведь старый подгнивает.
Читатель, вздувший самовар,

в раздумье чай свой допивает:
“Где этот жид раздобывает
столь восхитительный товар?”

08 July 2016

That Anniversary Thing / Юбилейное

That Anniversary Thing

It’s so good, is that graphomaniac
word-poetry gramophone-iac—
‘Let’s grab a boat and go sailing...’
Or a hansom cab splashing up filth!
To hear the poet-heretic railing,
covert-crossing himself from fear.
He’s a tallie, a very thin-skinned one,
but because of his resonant rhymes,
like by a toy scalpel, God-given,
I feel touched by his terrified eyes.

This tough guy, canary on shoulder,
by his nice Jewish girl cooed over,
by Evil-Giant Time who’s been poisoned,
pots a ball, cracks a joke or two.
And as for that death-pointing bowsprit,
he thinks it’s a billiard cue.
A ship from an old newspaper
puffs away with its cigarette stack.
So, poets, let’s head for ‘The Stray Dog’,
and take him along, poor chap.

Wrapped up in his yellow waistcoat,
the expert on viands sweet-tasting
toward his tragic mouth grapples
the corpulent corpse of a grouse.
So cut him a slice of pineapple,
for soon he will die, perforce.

[From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information concerning Carl and Clara), 1996]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

The poem takes off from the famous lyric with the same title by Mayakovsky in which he claims solidarity with Pushkin, written in 1924 for the 125th anniversary of the national poet’s birth; earlier, notwithstanding his profound admiration for Pushkin’s poetry, Mayakovsky had made several negative public statements about him and his ‘official’ reputation. The first couplet of Loseff’s poem probably alludes to the gramophone recording made of Mayakovsky’s poem by the great actor Kachalov: http://www.staroeradio.ru/audio/7526. For other details of Mayakovsky’s image mentioned here by Loseff, see Bengt Jangfeldt, Mayakovsky: A Biography, University of Chicago Press, 2014, translated by Harry D Watson. For Lev Loseff’s poem ‘Архипелаг’, dedicated to Jangfeldt and his wife, see the collection Послесловие; there is a translation in As I Said and here: http://levloseff.blogspot.com/2014/05/the-swedish-islands-a.html. ‘The Stray Dog’ was a bohemian cabaret in pre-revolutionary St Petersburg. The last four lines refer to Mayakovsky’s notorious squib of 1917: ‘Eat your pineapples, /Chew your grouse, /Your last day is coming, /bourgeois!’.


О, как хороша графоманная
поэзия слов грамофонная:
“Поедем на лодке кататься…”
В пролетке, расшлепывать грязь!
И слушать стихи святотатца,
пугаясь и в мыслях крестясь.
Сам под потолок, недотрога,
он трогает, рифмой звеня,
игрушечным ножиком Бога,
испуганным взглядом меня.

Могучий борец с канарейкой,
приласканный нежной еврейкой,
затравленный Временем-Выем,
катает шары и острит.
Ему только кажется кием
нацеленный на смерть бушприт.
Кораблик из старой газеты
дымит папиросной трубой.
Поедем в “Собаку”, поэты,
возьмем бедолагу с собой.

Закутанный в кофточку желтую,
он рябчика тушку тяжелую,
знаток сладковатого мяса,
волочит в трагический рот.
Отрежьте ему ананаса
за то, что он скоро умрет.

18 June 2016


Photo © N. Sharymova


Exhausted by rage and/or boredom,
I laid myself down in the sun,
with the back of my head supported
on my Velemir—thick, weighty tome.

Little insects started assailing,
it was hot, it was bolkonskyoid,
then a grasshopper left on my eyelid
a letter, written in gold. 

The pull from one text to the other,
the urge that they have to blend,
sends a charge through my viscous-dough matter,
so it burgeons and starts to ferment.

(Translation © 2016 G.S. Smith)

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]

The poem plays with one of the most famous short poems in Russian, ‘Kuznechik’ (‘The Grasshopper’), by Velemir Khlebnikov (1885-1922), written in 1908 or 1909 and published in 1912; bristling with neologisms and onomatopeic effects, it exists in several versions, and has been extensively analysed. A reading of it by Khlebnikov’s friend Roman Jakobson may be heard at http://avantgarde.narod.ru/voices/rja_kuzn.mp3

[«Кузнечик»/Крылышкуя золотописьмом/Тончайших жил,/Кузнечик в кузов пуза/уложил/Прибрежных много трав и вер./«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер./О, лебедиво!/О, озари! A very approximate translation (ignoring rhyme) would be: ‘The Grasshopper. Winglinging the goldwriting/of its most delicate veins/A grasshopper’s laid away in its paunch-hopper/Many shoreline grasses and faiths./‘Peen! peen! peen! rat-tat-tatted a great tit./O, swanaculous!/O, illumine!’]

Professor Robin Milner-Gulland has pointed out (private communication, for which I am most indebted) that a more disguised, but perhaps equally important text lying behind Loseff’s poem is Nikolai Zabolotsky’s ‘Vsё, chto bylo v dushe’ (1936), which begins: ‘Everything I had in my heart, seemed again to be lost,/I lay in the grass, tormented by sadness and boredom,/and the beautiful body of a flower stood over me,/and a grasshopper, like a little watchman, stood before.’ [‘Всё, что было в душе, всё как будто опять потерялось,/И лежал я в траве, и печалью и скукой томим,/И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,/И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.’]

‘bolkonskyoid’ refers to the scene in War and Peace where Andrei Bolkonsky lies delirious on the field of Austerlitz after the battle.


Утомленный то скукой, то злостью,
я на солнце улегся пластом,
упираясь затылочной костью 
в Велемира увесистый том.

Совершали букашки набеги,
было жарко и болконскиймо,
и тогда мне кузнечик на веки
положил золотое письмо.

Притяжение текста и текста,
их стремление слиться в одно
гонит токи сквозь вязкое тесто,
и вспухает, и бродит оно.

07 June 2016

Slightly Sloshed / Слегка заплетаясь

Slightly Sloshed

It’s raining cats and dogs.
I fear the thigh-born god’s
today made me his prisoner,
and since first light, by gosh.

Should we invite some guests?
And kill the fatted calf?
One joint of one, though (let’s!) —
not too much to digest.

A strange sound, sort of ‘thunk!’
— me putting in the trunk
(I mean into the saucepan)
bone, flesh, and fresh herb dunk. 1 

My veal is on the boil.
Now to get real well oiled.
We’ve still got one decanter
not absolutely spoiled.

So pass it here, the so-and-so!
That just reward for work well done —
two-fifths god of oblivion,
and three-fifths god of H2O. 2

PS: ‘The Thigh-born god’ is Bacchus.
PPS: The last couplet is a periphrastic description of 40° vodka.

1. I pluck two leaves from my laurel wreath.
2. The sense of the poem is that one rainy day, the author is drinking vodka and braising veal.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)

Слегка заплетаясь

Льется дождь как из ведра.
Бог, рожденный из бедра,
победил меня сегодня
прямо с самого утра.

Не послать ли нам гонца?
Не заклать ли нам тельца?
То есть часть тельца (заклаем?) —
нам всего не съесть тельца.

Раздается странный стук.
Это я кладу в сундук —
то есть я кладу в кастрюлю
кость телячью, плоть и тук.1

Мой телец кипит, кипит.
Хочется с копыт, с копыт.
Но у нас еще графинчик
абсолютно не допит.

Эй, подать его сюды!
В нем награда за труды:
на две пятых — бог забвенья,
на три пятых — бог воды.2


1. Вырываю два листочка из лаврового венца.
2. Смысл стихотворения: в дождливый день автор пьет водку и варит телятину.
P.S. «Бог, рожденный из ведра» — Бахус.

P.P.S. Последние две строчки — перифрастические описание
сорокаградусной водки.