16 April 2015

Coming back from Sakhalin / Возвращение с Сахалина

Lev Loseff, Sakhalin, 1960 (Sign on door: 'Editor') / Лев Лосев на Сахалине, 1960-й 

Coming back from Sakhalin

I’m 22. Roof-high the snow.
High on the menu’s ‘Goat Ragout’.
One herniated journalist,
forgetful — fly hole buttons missed,
knocks umpteen times, the whole day through.

‘Back down at t’works,’ is his complaint,
‘the junkyard’s all bunged up with lathes.
Them lathes want some attention paid.
We need a serious chat, I’d say’.
Reproachful gaze. But he’s a slave.

Then in comes Vova, metal teeth,
with flask of ‘Spirit, Potable’,
time served for murder, foreman he.
He doesn’t feel like talking babes,
he’s on and on — ‘Us, we’re both slaves’.

This ex-con likes to shoot the breeze,
with glittering tooth and teary orb.
He shakes his shaven head. The booze,
though ‘Potable’, still scalds your core.
His words remind you of the roar

that blends in with the turbo whine
and cancels out ‘Halt! Who goes there?’
as I hunch, Nina by my side,
– Tu104, with seats to spare –
high up above the one-sixth wide. 

Eurasia’s junkyard. As per u-
-sual — black-oil rivers, bald-patch ice.
Like frozen scatterings of poo,
industrial towns slide into sight.
And barbed wire — more than one strand, too.

That’s how we scarpered, lo and behold!
Arctic and Orient fell behind!
The dural crackled from the cold.
Astern a fluffy tail stretched white.
Freedom. And freezing. Stars up close.

[From Послесловие (Afterword), 1998]
[After graduating from Leningrad University in 1959, Lev Loseff worked for two years ‘in charge of industry and transport’ for a newspaper at the northern end of Sakhalin Island. See his multi-part essay ‘Pis´ma’ (Sobrannoe, Ekaterinburg, 2000, 471-95).]
(Translation © 2015 G.S. Smith)


Мне  22. Сугроб до крыши.  
«Рагу с козлятины» в меню.  
Рабкор, страдающий от грыжи,  
забывший  застегнуть мотню,  
ко мне стучит сто раз на дню.  

Он говорит: «На Мехзаводе  
станки захламили хоздвор.  
Станки нуждаются  в заботе.  
Здесь нужен крупный  разговор».  
Он —  раб. В глазах его укор.  

Потом придет фиксатый Вова  
с бутылью  «Спирта питьевого»,  
срок за убийство, щас — прораб.  
Ему не хочется про баб,  
он все твердит: «Я — раб, ты —  раб».  

Зек философствует, у зека
сверкает зуб, слезится веко.  
Мотает лысой головой —  
спирт душу  жжет, хоть питьевой.  
Слова напоминают  вой.  

И  этот вой, и вой турбинный  
перекрывали  выкрик «Стой!  
Кто идет?», когда мы с Ниной,  
забившись в ТУ полупустой,  
повисли над одной шестой. 

Хоздвор Евразии. Текучки  
мазутных рек и лысых льдов.  
То там, то сям примерзли кучки  
индустриальных городов.  
Колючка  в несколько рядов.

О, как мы дивно удирали!  
Как удалялись Норд  и Ост!  
Мороз потрескивал в дюрале.  
Пушился сзади белый хвост.  
Свобода. Холод. Близость звезд.

02 April 2015

Notes by a Theatre Buff / Записки театрала

A.M. Buchma in the role of Ivan Kolomiytzev (The Last People, M. Gorky)
МБучма в роли Ивана Коломийцева («Последние» МГорького)

Notes by a Theatre Buff

I still recall a mish-mash of old plays,
raising a dreadful rumpus in those days,
when Papazian would hop around the stage,
showering wheezes, dentures, and saliva.
I still recall the MVD’s small the-
-atre, the mighty Yuriev posed as de
Posa, imposing though waist-deep in death,
prompting the fairies in the stalls to snivel.

One benefit of age — all kinds of kitsch
you now excuse. As they become pastiche
they get less shameless, plot lines such as these,
and what you treasure is the sentimental…
For added drama in one final scene,
some green was added to the lighting scheme,
and as the saddest dad you’ve ever seen,
Amvrosii Buchma then made his big entrance.

The lump lodged in my throat refused to melt,  
quite a few handkerchiefs were getting wet.
What move, we wondered, would Buchma select?
Would he astound us with a grandiose gesture?
Let loose a howl? Head-jerk with eyes askance?
Or freeze — just when we thought he would advance —
and stun us with his chalk-white countenance?
In fact, none of the above did Buchma venture.

On us, his audience, he turned his back.
The hall fell silent, like we’d all been choked.
The one thing we could see — the tiny tic
Buchma contrived with the blade of just one shoulder.
And for a moment everyone sat still.
Damn it, by mere suggestiveness it will
hold you enthralled — minimalism
is what you’d call it, speaking as a scholar.

They’ll not forget, the people in that room,
the threadbare tailcoat in the greenish gloom, 
the way he suddenly tensed up, then drooped,
the tow-like fibre of his grizzled ringlets.
But then some theatre imp whispered to me
that I must do whatever it took to see,
— this time, though, from the wings, not from my seat —
just what was happening at this tragic instant.

I bottle-bribed a bumpkin ASM,
who, whispering ‘This’ll knock yer dead, my friend’,
led me backstage. The whole troupe stood assem-
-bled, down to front of house and makeup.
We felt the audience nearly passing out
as Buchma duly did his rightabout, 
and faced us. Then his tongue licked round his mouth.
He crossed his eyes. And then the fun got manic.

For all the while that, dark and tragical,
his back held everyone in hypnotic thrall
and silence simmered all around the hall,
for these his own he ran through his chef-d’oeuvre.
Rolling his eyes, with snort and sigh and leer,
he even seemed to signal with one ear,
his tongue flicked in and out; and nothing more
obscene have I beheld in all my lifetime.

Scary, it was, and also funny too,
that phiz against the audience, row on row; 
behind the phiz, though, like the Maginot,
should be a line that marks off front from back part.
No line was to be seen, though, nor a seam.
The carcass didn’t have a soul, it seemed.
I stopped liking the theatre, almost ceased
to like myself, for being all so ardent.

Now, I’m not sorry I was sorry for
that old man, nor for genius being flawed.
I’m not Krylov, no moral need I draw.
It seems to me that one can think whatever
about great men of the arts, and I include
some actors. And about their fearsome trade.
About their training. And evil and good.
Morality. The sign, too, and its nature.

Papazian: the Armenian actor Vagram Papazian (1888-1968) trained in Italy, for a few years was a member of Eleonora Duse’s troupe, and then acted all over the USSR between 1922 and 1953, after which he was based in Erevan; he died in Leningrad.

Yuriev: the great actor Yurii Mikhailovich Yuriev (1872-1948) performed on stage until 1945. He first played the Marquis de Posa in Schiller’s Don Carlos (1787) at the opening performance of the BDT (Large Dramatic Theatre) in Petrograd in 1919.

MVD: Ministerstvo vnutrennikh del, the Ministry of the Interior, which sponsored and managed a huge programme of cultural activities throughout the USSR.

Buchma: Amvrozii Maksimilianovich Buchma (1891-1957), eminent stage and screen actor, who spent his career mainly in Ukraine. The role he is playing in the poem could well be that of Ivan Kolomiitsev, the tragic head of the family in Maksim Gorky’s play Poslednie (The Last People, 1907-8), originally entitled The Father.

(Translation © 2015 G.S. Smith)

Записки театрала

Я помню: в попурри из старых драм, 
производя ужасный тарарам, 
по сцене прыгал Папазян Ваграм, 
летели брызги, хрип, вставные зубы. 
Я помню: в тесном зале МВД 
стоял великий Юрьев в позе де 
Позы по пояс в смерти, как в воде, 
и плакали в партере мужелюбы.

За выслугою лет, ей-ей, простишь 
любую пошлость. Превратясь в пастиш, 
сюжет, глядишь, уже не так бесстыж, 
и сентимент приобретает цену. ...
Для вящей драматичности конца 
в подсветку подбавлялась зеленца, 
и в роли разнесчастного отца 
Амвросий Бучма выходил на сцену.  

Я тщился в горле проглотить комок, 
и не один платок вокруг намок. 
А собственно, что Бучма сделать мог — 
зал потрясти метаньем оголтелым? 
исторгнуть вой? задергать головой? 
или, напротив, стыть, как неживой, 
нас поражая маской меловой? 
Нет, ничего он этого не делал.  

Он обернулся к публике спиной, 
и зал вдруг поперхнулся тишиной, 
и было только видно, как одной 
лопаткой чуть подрагивает Бучма. 
И на минуту обмирал народ. 
Ах, принимая душу в оборот, 
нас силой суггестивности берет 
минимализм, коль говорить научно.  

Всем, кто там был, не позабыть 
никак потертый фрак, зеленоватый мрак 
и как он вдруг напрягся и обмяк, 
и серые кудельки вроде пакли. 
Но бес театра мне сумел шепнуть, 
что надо расстараться как-нибудь 
из-за кулис хотя б разок взглянуть 
на сей трагический момент в спектакле.  

С меня бутылку взял хохол-помреж, 
провел меня, шепнув: «Ну, ты помрэшь», — 
за сцену. Я застал кулис промеж 
всю труппу — от кассира до гримера. 
И вот мы слышим — замирает зал — 
Амвросий залу спину показал, 
а нам лицо. И губы облизал. 
Скосил глаза. И тут пошла умора!  

В то время как, трагически черна, 
гипнотизировала зал спина 
и в зале трепетала тишина, 
он для своих коронный номер выдал: 
закатывал глаза, пыхтел, вздыхал, 
и даже ухом, кажется, махал, 
и быстро в губы языком пихал — 
я ничего похабнее не видел.  

И страшно было видеть, и смешно 
на фоне зала эту рожу, но 
за этой рожей, вроде Мажино, 
должна быть линия — меж нею и затылком. 
Но не видать ни линии, ни шва. 
И вряд ли в туше есть душа жива. 
Я разлюбил театр и едва 
ли не себя в своем усердье пылком. 

Нет, мне не жаль теперь, что было жаль 
мне старика, что гений — это шваль. 
Я не Крылов, мне не нужна мораль. 
Я думаю, что думать можно всяко 
о мастерах искусств и в их числе 
актерах. Их ужасном ремесле. 
Их тренировке. О добре и зле.
О нравственности. О природе знака. 

23 March 2015

Official Report / Рапорт

Lev Loseff, Omsk / Лев Лосев в Омске - 1943

Official Report

This year I shall be 70 years old.

Request you receive as listed:
personal ID (Party),
plus epaulettes, 1 pair, gold.

Staying on as drummer-boy for your pranks,
I request you dock my pension several ranks,
insofar as not for the bottom line, rather it’s
by order of the one who dwells above,
my hands contract with arthritis,
my rheumatic ankles cave.

And the quicklimy blood in my eardrums 
anapaestically thrums. 

There’s very few of us left in the fight
(2 Yids in 3 rows, oy vay!),
the rest of ’em aren’t marching right—
out of step, the wrong way.

(Translation © 2015 G.S. Smith)


В этом году мне исполнится 70 лет.

Принимайте по списку:
и пару золотых эполет.

Оставаясь в отставке барабанщиком вашей козы,
прошу пенсион мой уменьшить в разы,
ибо не ради корысти,
а приказ небожителя выполнить чтоб,
сжимаются артритные кисти,
сгибается ревматический голеностоп.

В перепонки ушные стучит не гашённая известью кровь,
отбивает анапестом дробь.

Нас осталось очень немного
(два жида в три ряда!),
остальные шагают неумело, не в ногу
и вообще не туда.

04 March 2015

Textile / Cloth / Ткань

(a Doctoral Thesis)

1. Text, it’s a weave.1 Unpick one by one the threads of this textile.
Sort them by hue, making sure not to miss the gradations.
Give an account of what dyestuff was used to tint them,
every last thread. Then, discuss in what way the weave has been woven—
the shape of the shuttle, how nimble the old women’s fingers.                      5
Get right back to the sheep. On the day they were shorn, what weather?
(sic) The name of the shepherd’s wife. (NB) What colour her eyes.

            2. Don’t start to do the unpick if you’re not yourself a skilled weaver,
or you’re a terrible tailor. Multi-coloured and tangled remnants,
all that cotton wool stuffing in libraries, all the universities’ ragbag2—        10
who needs it, Lover of Wisdom? Weave the weave of before.
To the woman left cold in the corner, give back the cape she once had.

2.1. There’s colleagues inept at this business of ours (vide supra). 
            All they can do is cry, ‘Now that’s such an elegant garment!
            Cloth made in England! Up-to-date Russian cut!’3                                  15

2.2. There’s others as well, who have no regard for the garment.
            All they know how to do is take measurements, make dot-connections.
            A pile of offcuts means more to them than the cloth.

2.3. And there’s others, the ones who are acting on government service.4
            All they know how to do is compare a garment with uniform pattern.  20
            If they should find an additional frill, or a secret pocket,
            tailor, watch out: it’s going to be sentence, cell, firing squad.

            3. Text, it means life. Weavers weave it. Decrepitude5 strikes, though,
and it gets left unfinished. Or the fabric’s been damaged by sunshine,
by snow, wind, wet weather, radiation, malice, dry cleaning,                             25
or by time, as per ‘The days are unpicking the fabric
bestowed by Thee’,6 and all there is left is a hole.

            3.1. Lover of Wisdom, the veil of skill-woven culture’s so threadbare.
There’s private-parts chaos and shame seeping from every rent.7

4. Textile is text and it’s life. A doctor should weave it whole.                          30

1. See the Latin dictionary. Cf the name of Goethe’s grandmother.
2. Cf what Nabokov called ‘the Lethe library’.
3. I call these people ‘the fools’ (see Archpriest Avvakum). [In his autobiography, this is one of the terms Avvakum uses to refer to his enemies.]
4. Cf, cf, cf, cf, cf.
5. (…) Ivanovich (1937—?).
6. Brodsky. Also cf Pushkin’s ‘hair shirt’ and ‘singer’, which probably go back to Horace’s purpureus pannus. [Loseff refers to Pushkin’s ‘Conversation between a Bookseller and a Poet’: ‘A huckster is this time of ours, and in this iron age/if there’s no money there’s no freedom either./And what is fame? A brightly-coloured patch/on the singer’s ancient hair shirt. In his Art of Poetry, Horace condemns ‘purple patches’, purpureus pannus, literally ‘purple rag, cloth’.]
7. See, see, see, see, see!

(Translation © 2015 G.S. Smith)

(doctoral dissertation)

1.      Text  means cloth.1 The rag of text is to be unwoven thread by thread.
         One must analyze the colors, catching each nuance.
         Thereafter one must explain in what color each thread is stained.
         There then follows a discussion of the weave of the cloth:
          the operation of the spindle, the deftness of the old woman’s fingers.      5                     
         Then onto the sheep in question. The weather on shearing day.
         (Sic) The name of the shepherd’s wife. (NB) The color of her eyes.

2.      But don’t presume to unweave if you yourself are an unskilled weaver,
         if you’re a lousy tailor. Sackcloth of entangled threads,
the lint of libraries, the rags of universities2                                      10
who, Philosopher, needs them? Weave the old yarn.
Return the old mackinaw to the girl who’s shivering in the corner.

2.1    There are colleagues who lack skill (see above) in our profession.
         All they can do is exclaim: “Ah, what an elegant dress!
         English burlap! A stylish Russian cut!”3                                                         15

2.2    Then there are others. They won’t even glance at the dress.
         All they can do is count millimeters, draw dotted lines.
         Piles of patterns are more important to them than the cloth.4

2.3    And there are others. They are in government service.4
         All they can do is check attire against the uniform.                                    20
         They’ll find extra scallops or a hidden pocket, and
         grab the hack at once: reprimand, lock-up, execution.

3.  Cloth is life . And weavers weave it. But the Reaper5 rushes in –
      and it’s unfinished. Or the cloth underwent the influence
     of sun, snow, wind, rain, radiation, malice, dry-cleaning,                              25       
     time, i.e., “the days unravel the rag that You’ve been given”6,
     and a hole remains.

3.1 That is how, Philosopher, the shroud of finely-woven culture wore thin.
      Out of every hole crawls inguinal chaos and shame.7

4.   Cloth  is text is life. If you’re a doctor, sew it up.                                           30


1. Vide Latin dictionary. Cf. name of Goethe’s grandmother.
2. Cf. what Nabokov called “the Lethean library”.
3. These I call “fools” (Cf. Archpriest Avvakum).
4. Cf. Cf. Cf. Cf. Cf. Cf.
5. (. . .) Ivanovich (1937 - ?).
6. Brodsky. Cf. also Pushkin on “tatters” and “singer”, which, probably goes back to
Horace: purpureus pannus.
7. Vide, vide, vide, vide, vide, vide.!

Translator's Notes - “the Reaper”: original “kondratii” is a folk idiom meaning “apoplectic shock.”
“the days unravel the rag that You’ve been given”: quotation of first line of a 1980 poem by Joseph Brodsky.

(Translation © 2013 Henry Pickford)

(докторская диссертация)

          1. Текст значит ткань1. Расплести по нитке тряпицу текста.
Разложить по цветам, улавливая оттенки.
Затем объяснить, какой окрашена краской
каждая нитка. Затем – обсуждение ткачества ткани:
устройство веретена, ловкость старухиных пальцев.        5
Затем – дойти до овец. До погоды в день стрижки.
(Sic) Имя жены пастуха. (NB) Цвет ее глаз.

        2. Но не берись расплетать, если сам ты ткач неискусный,
если ты скверный портной. Пестрядь запутанных ниток,
корпия библиотек, ветошка университетов2 –        10
кому, Любомудр, это нужно? Прежнюю пряжу сотки.
Прежний плащ возврати той, что промерзла в углу.

2.1.Есть коллеги, что в наших (см. выше) делах неискусны.
        Все, что умеют, – кричать: «Ах, вот нарядное платье!
        Английское сукнецо! Модный русский покрой!»3.        15

2.2.Есть и другие. Они на платье даже не взглянут.
        Все, что умеют, – считать миллиметры, чертить пунктиры.
        Выкроек вороха для них дороже, чем ткань4

2.3. Есть и другие. Они на государственной службе4.
         Все, что умеют, – сличать данный наряд с униформой.        20
        Лишний фестончик найдут или карман потайной,
        тут уж портняжка держись – выговор, карцер, расстрел.

        3. Текст – это жизнь. И ткачи его ткут. Но вбегает кондратий5
и недоткал. Или ткань подверглась воздействию солнца,
снега, ветра, дождя, радиации, злобы, химчистки,        25
времени, т.е. «дни расплетают тряпочку по-
даренную Тобою»6, и остается дыра.
3.1.Как, Любомудр, прохудилась пелена тонкотканой культуры.
        Лезет из каждой дыры паховитый хаос и срам 7.

        4. Ткань – это текст, это жизнь. Если ты доктор – дотки.        30

1. См. латинский словарь. Ср. имя бабушки Гете.
2. Ср. то, что Набоков назвал «летейская библиотека».
3. Этих зову «дурачки» (см. протопоп Аввакум).
4. Ср. ср. ср. ср. ср. ср.
5. (…) Иванович (1937 – ?)
6. Бродский. Также ср. Пушкин о «рубище» и «певце», что, вероятно, восходит к Горацию: purpureus pannus.
7. Cм. см. см. см. см.!