18 June 2016

Natürlich

Photo © N. Sharymova

Natürlich


Exhausted by rage and/or boredom,
I laid myself down in the sun,
with the back of my head supported
on my Velemir—thick, weighty tome.

Little insects started assailing,
it was hot, it was bolkonskyoid,
then a grasshopper left on my eyelid
a letter, written in gold. 

The pull from one text to the other,
the urge that they have to blend,
sends a charge through my viscous-dough matter,
so it burgeons and starts to ferment.

(Translation © 2016 G.S. Smith)

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]

The poem plays with one of the most famous short poems in Russian, ‘Kuznechik’ (‘The Grasshopper’), by Velemir Khlebnikov (1885-1922), written in 1908 or 1909 and published in 1912; bristling with neologisms and onomatopeic effects, it exists in several versions, and has been extensively analysed. A reading of it by Khlebnikov’s friend Roman Jakobson may be heard at http://avantgarde.narod.ru/voices/rja_kuzn.mp3

[«Кузнечик»/Крылышкуя золотописьмом/Тончайших жил,/Кузнечик в кузов пуза/уложил/Прибрежных много трав и вер./«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер./О, лебедиво!/О, озари! A very approximate translation (ignoring rhyme) would be: ‘The Grasshopper. Winglinging the goldwriting/of its most delicate veins/A grasshopper’s laid away in its paunch-hopper/Many shoreline grasses and faiths./‘Peen! peen! peen! rat-tat-tatted a great tit./O, swanaculous!/O, illumine!’]

Professor Robin Milner-Gulland has pointed out (private communication, for which I am most indebted) that a more disguised, but perhaps equally important text lying behind Loseff’s poem is Nikolai Zabolotsky’s ‘Vsё, chto bylo v dushe’ (1936), which begins: ‘Everything I had in my heart, seemed again to be lost,/I lay in the grass, tormented by sadness and boredom,/and the beautiful body of a flower stood over me,/and a grasshopper, like a little watchman, stood before.’ [‘Всё, что было в душе, всё как будто опять потерялось,/И лежал я в траве, и печалью и скукой томим,/И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,/И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.’]

‘bolkonskyoid’ refers to the scene in War and Peace where Andrei Bolkonsky lies delirious on the field of Austerlitz after the battle.

Natürlich


Утомленный то скукой, то злостью,
я на солнце улегся пластом,
упираясь затылочной костью 
в Велемира увесистый том.

Совершали букашки набеги,
было жарко и болконскиймо,
и тогда мне кузнечик на веки
положил золотое письмо.

Притяжение текста и текста,
их стремление слиться в одно
гонит токи сквозь вязкое тесто,
и вспухает, и бродит оно.


07 June 2016

Slightly Sloshed / Слегка заплетаясь


Slightly Sloshed


It’s raining cats and dogs.
I fear the thigh-born god’s
today made me his prisoner,
and since first light, by gosh.

Should we invite some guests?
And kill the fatted calf?
One joint of one, though (let’s!) —
not too much to digest.

A strange sound, sort of ‘thunk!’
— me putting in the trunk
(I mean into the saucepan)
bone, flesh, and fresh herb dunk. 1 

My veal is on the boil.
Now to get real well oiled.
We’ve still got one decanter
not absolutely spoiled.

So pass it here, the so-and-so!
That just reward for work well done —
two-fifths god of oblivion,
and three-fifths god of H2O. 2

PS: ‘The Thigh-born god’ is Bacchus.
PPS: The last couplet is a periphrastic description of 40° vodka.

1. I pluck two leaves from my laurel wreath.
2. The sense of the poem is that one rainy day, the author is drinking vodka and braising veal.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)

Слегка заплетаясь


Льется дождь как из ведра.
Бог, рожденный из бедра,
победил меня сегодня
прямо с самого утра.

Не послать ли нам гонца?
Не заклать ли нам тельца?
То есть часть тельца (заклаем?) —
нам всего не съесть тельца.

Раздается странный стук.
Это я кладу в сундук —
то есть я кладу в кастрюлю
кость телячью, плоть и тук.1

Мой телец кипит, кипит.
Хочется с копыт, с копыт.
Но у нас еще графинчик
абсолютно не допит.

Эй, подать его сюды!
В нем награда за труды:
на две пятых — бог забвенья,
на три пятых — бог воды.2

Примечания

1. Вырываю два листочка из лаврового венца.
2. Смысл стихотворения: в дождливый день автор пьет водку и варит телятину.
P.S. «Бог, рожденный из ведра» — Бахус.

P.P.S. Последние две строчки — перифрастические описание
сорокаградусной водки.

26 May 2016

An Amphibronchitic Night 3. Ante lucem / Амфибронхитная ночь 3. Ante lucem


An Amphibronchitic Night

3. Ante lucem


It’s me who should always get picked on?
There’s times even I don’t feel right.
But now I can see there’s a in
the box headed ‘live through this night’.
My heart maybe flew through the window,
bursting out of my chest cavity,
then sat on a branch, chirping ‘It’s so
cold and scary, it’s too dark to see’.
No matter though, day’s started dawning.
The sun’s rising over the eaves,
and filling the piecrust of morning
with that golden nonsense of his.


[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)


Амфибронхитная ночь

3. Ante lucem


Я что — в каждой бочке затычка?
Мне тоже бывает невмочь.
Но вижу, проставлена
в графе “пережить эту ночь”.
A, может быть, сердце из клетки
грудной улетело в окно,
чирикает, сидя на ветке,
мол, холодно, страшно, темно.
Но вот уж светать начинает.
Вот солнце встает над стрехой
и утра пирог начиняет
своей золотой чепухой.

14 May 2016

An Amphibronchitic Night 2. Same Old Dream / Амфибронхитная ночь 2. Старый сон










An Amphibronchitic Night

2. Same Old Dream


Not in nature’s bosom, I tell you—
in some chemical grove instead
these nylon hides were collected.
The crowd tarted up in this tat
packs into the tram more hell-bent,
squashing me (very soon I’ll be dead).

The last crop of noble-fur creatures
rests in peace on far Solovki,
so these folks are marked like hyenas,
with spot-spattered, bristly skins.
It’s enough to set your head reeling,
the decomposition stink.

So, onward goes tram number something,
di-dum-di di-dum-di di-dee…
Which standing-up passenger’s snuffed it?
Me. Drag my corpse on down the street.
You’d think they might notice, just somebo-
-dy—nobody does, vacantly

their faces like heels, with no features,
down to tiny-print pages are pegged,
they’ve backhander rissoles in briefcase,
and self-conscious one dozen eggs,
while outside are the rainsoaked leavings
of school and hospital dregs.

Will these unto-authority-harkening
mucky necks ever be unbent?
Glance up at some new phalanstery,
all fourteen stories of it?
But now here’s the driver barking
‘We’re here, off you get…’

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)


Амфибронхитная ночь

2. Старый сон


Знать, не у природы на лоне,
знать, в химкомбинатском бору
добыты те шкуры нейлоньи.
Напяливши эту муру,
в трамвае толпа непреклонней
сжимает (похоже — умру).

Последних песцов поколенье
покоится на Соловках,
а этих окраска — гиенья,
вся в пятнишках и волосках.
И явственней запах гниенья —
до яростной боли в висках.

Трамвай шел какой-то там номер,
ламца-дрицаца-дрицаца.
Не я ль на площадочке помер?
Тащите меня, мертвеца.
Лица так и никто не повер-
нул — нуль был на месте лица —

склоняют подобия пяток
над мелкой печатью страниц,
в портфелях котлетовый взяток
и робкий десяток яиц,
за окнами мокрый остаток
деления школ и больниц.

Расправить покорные власти
немытые трубочки шей?
Взглянуть хоть на новый фаланстер
в 14 этажей?
Но гаркнул водитель: “Вылезьте,
приехали…”

08 May 2016

An Amphibronchitic Night 1. A Newspaper to Take to Bed / Амфибронхитная ночь 1. Газета на ночь


An Amphibronchitic Night


1. A Newspaper to Take to Bed


Andropov’s old girl plants a smacker
on granite, a gift from the state,
and the Kremlin wall’s newly blackened
by yet one more insect-like stain.
Old blokes—who should be in the sauna,
steaming what bones they’ve still got,
or slipping their grand-daughter Tanya
a handout of sugary glop,
or, stove-topped in undies at night-time,
should go pop from the grub they’ve packed in,
or else in the house of the Almighty
be entreating remission of sin—
there’s something they’re struggling to tell of, 
while massaging paw against paw,
spindly legs betraying their terror
at the last minutes left to them all.
Pathetic they are, these has-beens,
these shit-scared, mumbling old blokes,
with their trivial, insect-like habits,
their heritage black insect-tracks.
Forgive them, O Lord, their elisions,
pray pity this mouldering crew.
Indeed they know not, that’s for certain.
And neither, in fact, do they do.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation ©2016 G.S. Smith)

Амфибронхитная ночь


1. Газета на ночь


Андроповская старуха
лобзнула казенный гранит,
и вот уже новая муха
кремлевскую стену чернит.
Деды — да которым бы в баньке
попарить остаток костей,
которым бы внучке бы, Таньке,
подсовывать жменю сластей,
которым бы ночью в исподнем
на печке трещать с требухи,
которым бы в храме Господнем
замаливать горько грехи,
чего-то бормочут, натужась,
то лапку о лапку помнут,
то ножками выдадут ужас
считаемых ими минут.
Тоска в этих бывших мужчинах,
пугливых, гугнивых дедах,
в их мелких повадках мушиных,
в их черных мушиных следах.
Прости им, Господь, многоточья,
помилуй трухлявый их ряд.
Уж эти не ведают точно.
Да, собственно, и не творят.

20 April 2016

Just think of all those greenish bottles... / Что было стекл зеленоватых...


Just think of all those greenish bottles,
of all those salty gypsy sobbings,
that champagne spray!
From next-day gurning hair-of-dog time
in eye and heart a black-branched column
rears up today.

O youth! Your legacy’s elusive.
They won’t be back, those loves and musics,
that disc’s been trashed,
the demon drink is now a paper
tiger, for we’re no more prepared to
get really smashed.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]
(Translation ©2016 G.S. Smith)

Что было стекл зеленоватых,
цыганских слез солоноватых,
шампанских брызг!
Похмельных утр в скуленьях сучьих
в окне и в сердце в черных сучьях
стыл обелиск.

О юность! как твой опыт узок.
Уж не вернуть любвей и музык,
заезжен диск,
зеленый змий бумажным змеем
стал, да и мы уж не сумеем
напиться вдрызг.

31 March 2016

Poem about Novel 2 / Стихи о романе 2


Poem about Novel

2


I’m Karl Ivanych, ever amongst us.
When bedtime comes, I kiss the youngsters.
Teach them geography to boot.
Wheezy at times, bit of a sloven,
at night I wake you when I cough, or
say prayers, or blow my candle out.

I’m no great shakes, that’s not in doubt, but
there’s certain things I can be proud of—
never debauched, told lies, or stole,
nor killed, may God forfend! For I’m no
murderer!—If you’re not, then why O
why is it that you’re blushing, Karl?

Back home there was a certain Schiller,
who went and bilked me of a thaler.
There was a duel. Jail. Escape.
Forgetting Schiller, I departed,
verfluchtes Fatum, joined the army,
to battle’s smoke, triumph’s acclaim.

We sang our songs, ‘Huzzah!’ we’d holler,
we’d drink our beer in a lime tree bower,
and gingerbread was always sold.
Here, like a liver from cirrhosis
the logs are swollen from the frost, it’s
Siberia windows, always cold.

The wind plays games through the foundation.
For the children’s name day celebration 
I’ll make a paper house (I can—
unlike yourself, you ancient booby—
I wouldn’t mind if I could move in).
Pray have a look then, Nicolas.

Inside the house we’ll set a candle,
then strike a match, ever so careful,
the mica windows, nice and soft,
will start to glow, all warm and smudgy,
it’ll get comfy and Gemüt-ly,
and, my good sirs, that means a lot!

O, I shall graft the German genius
onto these boles of Russian genus.
The tinsel sparkles high and low.
It’s all so splendid, good and proper,
maybe the youngest twigs it, Lyova,
though he’s all thumbs and somewhat slow.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

Translator's Notes: Karl Ivanych Mauer appears in Tolstoy’s autobiographical but fictionalised story Childhood, based on Fedor Ivanovich Kessel, the live-in tutor in the real Tolstoy household; in the story he is indeed skilled at making things out of paper. Nikolai is the family under-tutor and Karl Ivanych’s friend; Karl uses the French form of his name when addressing him here. In the story, Tolstoy calls himself ‘Nikolenka’; at the end of the poem he is referred to by his real name, ‘Lyova’, the familiar diminutive of ‘Lev’.

The first couplet of the final stanza echoes the famous conclusion to the poem ‘Petersburg’ (1925) by Vladislav Khodasevich (1886-1939), who emigrated in 1922 after doing his best to work in the fledgling Soviet publishing and education system after the October revolution: ‘And, forcing every verse through prose,/putting every line out of joint,/I did after all graft the classic(al) rose/on to the Soviet wilding’ [И, каждый стих гоня сквозь прозу,/Вывихивая каждую строку,/Привил-таки классическую розу/К советскому дичку.] 

Стихи о романе

2


Я неизменный Карл Иваныч.
Я ваших чад целую на ночь.
Их географии учу.
Порой одышлив и неряшлив,
я вас бужу, в ночи закашляв,
молясь и дуя на свечу.

Конечно, не большая птица,
но я имею, чем гордиться:
я не блудил, не лгал, не крал,
не убивал--помилуй Боже,--
я не убийца, нет, но все же,
ах, что же ты краснеешь, Карл?

Был в нашем крае некто Шиллер,
он  талер у  меня  зажилил. 
Была дуэль. Тюрьма.  Побег. 
Забыв о Шиллере проклятом,
verfluchtes Fatum -- стал солдатом --
сражений дым и гром побед.

Там пели, там "ура" вопили,
под липами там пиво пили,
там клали в пряники имбирь.
А здесь, как печень от цирроза,
разбухли бревна от мороза,
на окнах вечная Сибирь.

Гуляет ветер по подклетям.
На именины вашим детям
я клею домик (ни кола
ты не имеешь, старый комик,
и сам не прочь бы в этот домик).
Прошу, взгляните, Nicolas.

Мы внутрь картона вставим свечку
и осторожно чиркнем спичку,
и окон нежная слюда
засветится тепло и смутно,
уютно станет и гемютно,
и это важно, господа!


О, я привью германский гений
к стволам российских сих растений.
Фольга сияет наобум.
Как это славно и толково,
кажись, и младший понял, Лева,
хоть увалень и тугодум.