15 September 2014

Italian Poems, 3 - Ischia / Итальянские сихи, 3 - Иския

Italian Poems, 3


There was a man I knew dwelt in this world
until tuberculosis took his life,
and in his cups he proudly claimed (his word)
that he was ‘what you call entomophile.
My pension’s Group One disability,
and in the morning when I’m left alone,
I catch a fly, and pull its wings away,
then run a bath, climb into it, sit so
my Jewish pointer rises o’er the foam,
carefully place the insect on the spot,
and let it crawl. Poor bugger can’t take off!
“Swim for it?” thinks the fly—“this sea’s too hot,
no chance of making it to that white shore.
Stay on this island? It’s volcanic, though,
and any second now it’s going to blow...”’
(At a party once—recalling one thing more—
the change went missing from everybody’s coat.
Profound suspicion stayed with him from that.)
That’s all I can remember, even though
I searched my memory for three days straight,
walking the beach, and on the balcony,
while swivelling my out-of-focus eye
from Naples to Vesuvius on the right—
the last time that I feared I soon would die,
on Ischia, isle of holiday delight.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Итальянские сихи, 3


Я помню, жил на свете человек,
пока не умер от туберкулеза,
который, помню, гордо заявлял
по пьянке, что он насекомоложец.
Имея инвалидность первой группы,
поймаю муху, крылья оторву,
с утра, когда соседи на работе,
наполню ванну, сяду, чтоб торчал
из пены признак моего еврейства,
и муху аккуратно посажу —
поползай, милая, не улетишь без крыльев!
Пуститься в плаванье? но океан горяч,
не доплывешь до белых берегов;
остаться здесь? но остров вулканичен
и близко, близко, близко изверженье…
(Еще я помню, как-то раз в гостях
у всех пропала мелочь из пальто;
он был оставлен в сильном подозренье.)
А больше ничего о нем не помню.
Хотя я рылся в памяти три дня,
бродя по пляжу, сидя на балконе,
расфокусированный взгляд переводя
с Неаполя правее, на Везувий,
когда я в прошлый раз боялся смерти
и жил на Искии, курортном островке.

02 September 2014

The Rose Replies to the Nightingale / Роза отвечает соловью


The Rose Replies to the Nightingale

Night that won’t leave me alone, bagladylike.
With a bird that keeps on citing Zoshchenko,
trilling Hamsun and Tolstoi — a nightingale:
‘This world’s ruled by hunger and by love’.

Over the heady yellow of some pheasant’s eye,
from her briar — a local, humble guise —
here’s a rose replying to that blabbermouth.
Her reply, for me, will never lapse.

Courteous is her counsel, also necessary,
limpid (night-time, after all!), and sensitive,
when translated from the Finnish, saying: ‘Oh,
yes’, and then ‘Oh, no’, and then ‘perhaps’.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Роза отвечает соловью

Ночь, не отстающая, как нищенка.
Соловей, цитирующий Зощенко,
щёлкающий из Толстого с Гамсуном:
«Миром правят голод и любовь».

Над дурманной желтизной купавника
в местном, скромном облике шиповника
роза отвечает громогласному,
мне ее ответа не зaбыть.

Слово её, вежливое, нужное,
влажное (ведь дело ночью!), нежное,
с финского на русский переводится
как «о, да», «о, нет» и «может быть».

18 August 2014

Like a Dead Man in the Desert / Как труп в пустыне

Like a Dead Man in the Desert

(June 1959)

The thoughts were dancing in my head,
while Cossack squats seemed to beset
my jackboots and my breeches.
I was swearing my allegiance.

I mumbled words that weren’t my own,
wishing my lips could now take on
the sting of that wise serpent.
But it wasn’t in the statute.

The heavens with their blue and white
would not take pity on my plight,
and the seraphim kept vigil.
Swine-snouts, me in the middle.

The beefiest of the infernal sect,
his rifle held at the present,
was standing point, right-ender,
beneath the blood-red banner.

I looked upon this vile affair,
in silence vowed—‘I shall not swear
to serve under your colours,
stigmatic and accursed.

Satan you are, I’ll never vow
to serve you, here’s where you can go…
So do your worst and menace
me with your dimwit malice!’

Thus, like a corpse stiff at his post,
I took that personal, silent oath.
I swore it in the desert,
and I’ve kept it ever present.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Как труп в пустыне

(июнь 1959)

Плясали мысли в голове,
а сапоги и галифе,
казалось, шли вприсядку.
Я принимал присягу.

Слова я мямлил не свои.
Я жало мудрыя змеи
желал обресть устами.
Но нет его в уставе.

А белизна с голубизной
не сжаливались надо мной,
не спали Шестикрыла.
Кругом — свиные рыла.

А самый крупный мелкий бес
с оружием наперевес
стоял фланговоправым
под флагом, под кровавым.

И я, взглянув на эту гнусь,
молча поклялся: «Не клянусь
служить твоим знаменам,
проклятьем заклейменным.

Не присягаю, Сатана,
тебе служить, иди ты на...
Карай меня, попробуй,
тупой твоею злобой!»

Как труп, застывши на посту,
безмолвную присягу ту
я принял там, в пустыне,
и верен ей поныне.

08 August 2014

Letter to the Old Country / Письмо на родину

Green Mountains, Vermont / Зеленые горы, Вермонт

Letter to the Old Country

                                           How your hands, Molly, have grown so coarse,                                                                             how your cheerful Dick has let himself go...                                                                                                         Kuzmin, “The Immigrants”        

They provided a bunk. They provided a pitchfork.
It wasn’t easy going with the manure,
but it’s grub from the guts.
Since we left the Union
we don’t drink water, only milk.
And on Saturdays from a rabid cow
(that’s sublimation I’d never dreamed of in Moscow).
We’re putting aside a few dollars in egg
cartons. I already have two.
The bosses are no worse than the passport office at home.
Of course there’s crap, but I’ll fuck ‘em over.
Franz is a tub and his Elzevira
is the scum that grows on the tub.
The chickens are very cheap. And there’s
a variety of vegetables. And always fruit.
Of course, some come over here and
get fleeced straightaway. It’s a real pity.
Just last night a guy came out,
one of my buddies, with some poetry,
which went, “it’s good back in the home country, at home,
in greasy vatniki* with thick stitches.”
We know: lilac, the scent of diesel,
the homey comfort of unwashed shirts.
But still, freedom is better than comfort.
Better to be among the workers than the slaves.
We’re not sailors in a port of call here,
this is for good. Still if we can save
up another carton . . . They say that over the mountains
not everything has been bought up yet.
We’d only need enough for the initial outlay,
even if they’re only seven-hundredth parts, even six.
There are still land lots on the far side of the mountains.
There’re still free tracts of land.

* vatnik: cotton quilted jacket, often homemade.

(Translation © 2013 Henry Pickford)

Письмо на родину

                                                 Как ваши руки, Молли, погрубели,
                                                 как опустился ваш веселый Дик...

                                                                      Кузмин, Переселенцы

Дали нары. Дали вилы. Навоз
ковырять нелегко,
но жратвы от пуза.
С тех пор, как выехали из Союза,
воды не пьем – одно молоко.
По субботам – от бешеной коровки
(возгонка, какая не снилась в Москве).
Доллареску откладываем в коробки
из–под яиц. У меня уже две.
Хозяева, ну, не страшнее овира,
конечно, дерьмо, но я их факу.
Франц – тюфяк, его Эльзевира –
мразь, размазанная по тюфяку.
Очень дешевы куры. Овощи
в ассортименте. Фрукты – всегда.
Конечно, некоторые, как кур в ощип,
попали сюда, с такими беда.
Выступал тут вчера одни кулема,
один мой кореш в виде стишков,
мол, “хорошо нам на родине, дома,
в сальных ватниках с толщей стежков”.
Знаем – сирень, запашок мазута,
родимый уют бессменных рубах.
А, все же, свобода лучше уюта,
в работниках лучше, чем в рабах.
Мы тут не морячки в загране,
а навсегда. Вот еще бы скопить
коробку… Говорят, за горами
еще не всё успели скупить.
Нам бы только для первой оснастки,
а там пусть соток хоть семь, пусть шесть.
Есть за горами еще участки.
Свободные пустоши есть.