30 April 2017

M / M


M-M-M-M-M-M: brick grimace, teeth
on gums the colour of minced beef that’s going
off. Then a halfway march proclaims his showing,
the halfway corpse above the corpse-in-chief.

So come on, Kappeltooter, hit a high,
so that their bones rattle beneath the asphalt—
cutlet of Stalin, rotted through with malice,
croquettes Kalinin, various volaille.

M-M-M-M-M-M. That’s Kremlin wall,
macabre mist and Muscovite moo-mooing.
But now a policeman cautions me, reproving,
that to make water isn’t nice at all

on grass so close to that immortal path
whose every cobblestone had witnessed Lenin.
Offence to fellow feelings. He relented,
this decent copper, though, and let me pass.

This holiday means booze, expenditure.
Balloons fly high, blown up with halitosis,
all Moscow jiggles underneath a rosy
peignoir. But then, it’s only once a year.

On clothing girls alone for these affairs
vast swaths of lowgrade red stuffs are expended,
while youths, the ginger- and the curly-headed,
display their hairstyles from unbuttoned flies.

We get an annual binge when all can come.
Hip-hip, the paper rose of demonstrations.
Big bad authority’s keen ministrations
for weary heads soon light the letter M.

A city. Portraits, jackets buttoned up.
Behold the streets. Behold the lowly dwellings.
The food that won’t lie quiet in your belly.
Sticks bearing sweet pink rooster lollipops.

Behold an advertising pillar — no,
a female, similar outside and inside,
and leaning on her through ’til morningtide —
three pygmies from Lumumba Fiendship U.


[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2017 G.S. Smith)

The ‘M’ in the sixth stanza refers to the signs at the entrances to the stations of the Moscow Metro, switched on at dusk.

‘Rooster lollipops’ (ledentsovye petushki): Losev refers to a treat fondly remembered by many who spent their childhood in Soviet Russia.

The final line refers to the Peoples’ Friendship University of Russia, founded in 1960 for students from the developing nations, in 1961 renamed in honour of the assassinated Congolese Prime Minister; since 1992 it has commonly been known in English as RUDN (from Rossiiskii universitet druzhby narodov).


М-М-М-М-М-М — кирпичный скалозуб 
над деснами под цвет мясного фарша 
несвежего. Под звуки полумарша
над главным трупом ходит полутруп.

Ну, Капельдудкин, что же ты, валяй,
чтоб застучали под асфальтом кости — 
котлетка Сталина, протухшая от злости, 
Калинычи и прочий де-воляй.

М-М-М-М-М-М — кремлевская стена, 
морока и московское мычанье. 
Милиционер мне сделал замечанье, 
что, мол, не гоже облегчаться на 

траву вблизи бессмертной мостовой,
где Ленина видал любой булыжник. 
Сказал, что оскорбляю чувства ближних. 
Но не забрал гуманный постовой.

Конечно, праздник — пьянка и расход: 
летят шары, надуты перегаром,
и вся Москва под красным пеньюаром 
корячится. Но это же раз в год. 

На девушек одних в такие дни 
уходит масса кумача и ваты,
и у парней, рыжи и кудреваты,
прически вылезают из мотни.

Раз в год даешь разгул, доступный всем. 
Ура, бумажный розан демонстраций.Но вот уж демон власти, рад стараться, 
усталым зажигает букву М. 

Вот город. Вот портреты в пиджаках. 
Вот улица. Вот нищие жилища. 
Желудком не удержанная пища. 
Лучинки в леденцовых петушках. 

Вот женщина стоит — подобье тумбы
Афишной и снаружи и внутри,
И до утра к ней прислонились три
Пигмеи из мучилища Лумумбы.


22 April 2017

Forward one. Backward two. Forward one. / Шаг вперед. Два назад. Шаг вперед.

Forward one. Backward two. Forward one.
Gypsy song. Yiddish fiddler sawing.
To these strains, finding life pretty awful,
the folk would be tying one on
(having put up with Mongol oppression,
Five Year Plans, fiddly spelling revision,
alien script that was dumped by the Serbs;
somewhere Poles went on plotting secession,
with the Skaters’ Waltz backing his mission, 
Metternich did his dance against us;
same old potholes wherever you travel;
Pushkin perished in vain—woman trouble;
Dostoevsky kept muttering ‘Bobok’;
Stalin, not a nice man, in Siberia
wouldn’t split his spare grub with his nearest,
then escaped on his own, dirty dog).
What’s been lost won’t return, that’s for certain.
Gypsy, sing! Yiddle fiddle, let loose!
If anyone still has a shirt on,
rip it, if you can’t flog it for booze. 

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 198?

(Translation © 2017 G.S. Smith)

Шаг вперед. Два назад. Шаг вперед.
Пел цыган. Абрамович пиликал.
И, тоскуя под них, горемыкал, 
заливал ретивое народ 
(переживший монгольское иго, 
пятилетки, падение ера, 
сербской грамоты чуждый навал; 
где-то польская зрела интрига,
и под звуки падепатинера 
Меттерних против нас танцевал; 
под асфальтом все те же ухабы; 
Пушкин даром пропал, из-за бабы; 
Достоевский бормочет: бобок; 
Сталин был нехороший, он в ссылке 
не делил с корешами посылки 
и один персонально убег).
Что пропало, того не вернуть. 
Сашка, пой! Надрывайся, Абрашка! 
У кого тут осталась рубашка —
не пропить, так хоть ворот рвануть. 

25 March 2017

Stanzas / Стансы


The way the planets are set out,
and coffee grounds say nothing brighter—
they’re telling us there is no God,
also, that angels aren’t almighty.

And all the other sorts of sign—
the omens, portents, suchlike markers—
do not explain a bloody thing,
but only douse it all in darkness.

And every thought inside my head
hops round and round with no connection,
and all the poems my pals have penned
are short on form and short on function.

Then, when I’m going round the town,
for work, or nothing in particular,
the vowel ‘u’ from all around
is all my jaded ear can capture.

Language, like some clapped-out old truck,
or a sick bitch scowling defiance,
has lost its grammar, and got stuck
with sounds between which there’s no difference.

The fool you hear from miles away,
the bore who corners you and chunners—
it’s empty nonsense, all they say,
the words swill round, then down a funnel,

a gurgle, and they’re gone for good,
mixed in with all-pervasive crying.
Despite all this, though, overhead,
still there, a whispering wing is flying.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2017 G.S. Smith)


Расположение планет
и мрачный вид кофейной гущи
нам говорят, что Бога нет
и ангелы не всемогущи. 

И все другие письмена,
приметы, признаки и знаки
не проясняют ни хрена,
а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей
подпрыгивают и бессвязны,
и все стихи моих друзей
безóбразны и безобрáзны.

Когда по городу сную,
по делу или так гуляю,
повсюду только гласный У
привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,
скулящий, как больная сука,
лишен грамматики язык,
где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,
болтун, уведший вас в сторонку,
все произносят пустоту,
слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,
уже слилось к сплошному вою.
Но шелестит еще крыло,
летящее над головою.

08 March 2017

Wooden Hut / Изба

Wooden Hut

Warmth—if that’s something you badly want,
sell your soul to the devil, seems the thing to do;
sharpening his pencil, Immanuel Kant
will sketch out four corners for me and you.

Hard to get used to, warmth after cold,
old Dostoevsky, though, managed it right—
icon in corner per custom of old,
axe in another, as much sanctified.

Candle and stove, and ceiling and floor.
Someone outside, though, flits like a moth,
and through the window, prying eyes score
our insignificant brightness and warmth.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]
(Translation © 2017 G.S. Smith)


Если уж очень нужна тепла,
кажется, черту душу продашь,
Канта отточеный карандаш
нам нарисует четыре угла.

С холода вдруг да привыкнуть к теплу
трудно, но Федор Михалыч допер:
повесил икону в красном углу,
в не менее красном поставил топор.

Печка да свечка да пол с потолком. 
Кто-то снаружи летит мотыльком,
кто-то разглядывает сквозь стекло
наш незначительный свет и тепло.

14 February 2017

Sunrise. We witness the circulation / Мы наблюдаем при солнца восходе

Photo: Lev Loseff, c. 1960
Sunrise. We witness the circulation
of alcohol, which is a process of nature.
That’s enough playing the goggle-eyed owl,
perched on the shoulder of Pallas Athene —
somewhere, decanters and ballads are ringing,
what should we do with ourselves as of now?

Brandish our word-hoard (the bowl of the beggar),
find a joke rhyme to cop out altogether,
or use a rope to hang grief by the neck?
Humour, harmony, imagination,
vodka chicanery, beer fermentation,
desire and ardour, and dying for a drink,

they’re all essentially so isomorphic!
Bird sang its song, and then there’s no more of it.
Bird! Aren’t you really one of those count-
-less drinkies we downed in those once-upon days, our
tablecloth patterned with June-flowering daisies,
brandy-stained after the fun we had found?

Sure, when we’ve managed to drink ourselves senseless,
louts of our sort will get stuffed into cellars,
thoroughly done over, you just mark my words.
There we’ll disperse, on that side we’ll get sober.
But we’ll reintegrate, and we’ll be up for
the infinite feasts that the future affords.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2017 G.S. Smith)

Мы наблюдаем при солнца восходе
круговорот алкоголя в природе.
Полно сидеть пучеглазой совой
здесь, на плече у Паллады Афины —
где-то баллады звенят и графины,
что бы такое нам сделать с собой?

То ли тряхнуть словарем, как мошною,
то ли отделаться рифмой смешною,
то ли веревочкой горе завить?
Юмор, гармония, воображенье,
выходки водки и пива броженье,
жажда и жар, и желанье запить —

как это в сущности все изоморфно!
Пташка пропела свое и замолкла.
Пташечка! Ты не одна ли из тех
неисчислимых вчерашних рюмашек,
как эта скатерть июньских ромашек
в пятнах коньячных вчерашних утех.

Знаю, когда отключимся с похмелья,
нас, забулдыг, запихнут в подземелье,
так утрамбуют, что будь здоров.
Там уж рассыплемся, там протрезвеем.
Только созреем опять и прозреем
для бесконечных грядущих пиров.

20 January 2017

Still Life with Surnames / Натюрморт с фамилиями

Kuzma Petrov-Vodkin, Still Life with an Icon, MMoMA /  Кузьма Петров-Водкин "Натюрморт с иконой", ММСИ

Still Life with Surnames

So, Petrov, whose last name is Vodkin,
and whose first name is common Kuzma,
don’t know how, but I’ve ended up bodkinned
to this canvas of ours. One that lasts
long as winter. We’ve both done our chores, so
it’s time we should rest, let things be.
We’ve sampled a whole lot of sauces,
but the best are still vodka and tea.
Let’s just sit, getting gradually fuddled
from the warmth and the mutual praise.
I have never seen tablecloths ruddier,
or walls more dark blue, I must say.
Pair of lemons on prussian-blue saucer,
envelope, yellowish. From my friend
Paramonov. Saying what? Wait, Kuzma, sir,
I won’t open his letter just yet.
I’ll look at the snowflakes swirling,
and all that I’d rather not name,
putting off, even briefly, immersion
in the ocean that forms Russia’s frame.

(Translation © 2017 G.S. Smith)

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

The critic, radio presenter and journalist Boris Paramonov was born in Leningrad in 1937 (as was Lev Loseff) and emigrated to the USA in 1986. He is the author of one of the earliest discussions of Loseff’s poetry in Russian, ‘Teorema Loseva’, Panorama, 232(1987), 23.

Натюрморт с фамилиями

Ну, Петров, по фамилии Водкин,
а по имени просто Кузьма,
как так вышло? Выходит, я воткан
в этот холст. И наш холст, как зима
без конца. Ежедневное выткав,
не пора ль отдохнуть нам. Кончай.
Много мы испытали напитков,
все же, лучшие — водка и чай.
Посидим, постепенно совея
от тепла и взаимных похвал.
Я еще скатертей розовее,
стен синее не видывал.
В синем блюдечке пара лимонов,
желтоватость конверта. Кузьма,
что мне пишет мой друг Парамонов —
подожду, не открою письма,
погляжу на снежинок круженье
и на все, что назвать не берусь,
хоть на миг отложив погруженье
в океан, окружающий Русь.

30 December 2016

Joseph Brodsky, or an Ode on the Year 1957 / Иосиф Бродский, или Ода на 1957 год

Brodsky and Loseff, Hanover, NH, USA, June 1989

Joseph Brodsky, or an Ode on the Year 1957

That’d be nice, some beetroot soup,
then to do something in a group—
carry a placard in a demo,
get drunk, or sign a protest note,
or leave this place behind, just scoot,
slamming the door. No hope in hell, though.

Being shut in’s not it, you know.
There isn’t anywhere to go—
the flicks is being fixed; the bathhouse—
been there, done that. Sniff crossroads stink
of petrol, hang around, and jink
round people, round yourself, round autos.

A streetlamp trembles on its pole,
doubling and tripling every pal—
this one whose poems make a statement,
that one so good at devious song,
another playing the vagabond,
with fist aloft, like that Evgenii.

These so-familiar streets, whose noise
is crowned with churches where they cross.
Two of them marking martial causes.
Those mariners, those powder mon-
-keys, anchors, all those cast-iron guns,
and all those swords, and chains, and slaughter!

The third, main, church, to much regret,
has gone and lost its golden head,
instead it wears a granite jacket.
Its windows ever wakeful, bright,
and those who here are crucified
celestial visits will be lacking.

‘Bare-naked is the gloom of night’.
Cathedral-wards a crowd draws nigh,
and night, starting its westward motion,
gives to the bells a sudden twitch,
its mystery bears candles, which
in people’s hearts start conflagration.

The soup’s supped up, the kasha not
yet gone, but to the youth’s cache-nez
his mother’s made a last adjustment.
A copper whistles. Bellman tolls.
The main thing, though—a word-store calls,
a word-store, at the crossroad clustered.

words: soul cross nothing ceiling
floor space thing human being 
time air sea paper garden
fish ink dust brow
age thought mouse snow
tree marble thank you

[From Тайный советник (Privy Councillor, 1987)]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

‘The third church’ refers to the KGB/FSB headquarters on Liteinyi prospekt in Leningrad/Petersburg, a constructivist building of 1932, colloquially referred to as ‘The Big Building’.

‘Bare-naked is the gloom of night’ is a quotation from a well-known poem by Boris Pasternak, ‘In Easter Week’ [На Страстной, 1946], attributed to Yurii Zhivago in the novel that bears his name. The most directly relevant passage reads: ‘Nocturnal gloom still all around./A time so early in the world,/that the square has stretched out like eternity/from crossroads to corner,/and before dawn and warmth comes/a millennium still remains./The earth’s bare-naked still,/and has nothing to put on at night-time/when making the bells swing/and echoing the singers from outside’. (Еще кругом ночная мгла./Такая рань на свете,/Что площадь вечностью легла/От перекрестка до угла,/И до рассвета и тепла/Еще тысячелетье./Еще земля голым-гола,/И ей ночами не в чем/Раскачивать колокола/И вторить с воли певчим.)

Иосиф Бродский, или Ода на 1957 год

Хотелось бы поесть борща
и что-то сделать сообща:
пойти на улицу с плакатом,
напиться, подписать протест,
уехать прочь из этих мест
и дверью хлопнуть. Да куда там.

Не то что держат взаперти,
а просто некуда идти:
в кино ремонт, а в бане были.
На перекрестке — обонять
бензин, болтаться, обгонять
толпу, себя, автомобили.

Фонарь трясется на столбе,
двоит, троит друзей в толпе:
тот — лирик в форме заявлений,
тот — мастер петь обиняком,
а тот — гуляет бедняком,
подъяв кулак, что твой Евгений.

Родимых улиц шумный крест
венчают храмы этих мест.
Два — в память воинских событий.
Что моряков, что пушкарей,
чугунных пушек, якорей,
мечей, цепей, кровопролитий!

А третий, главный, храм, увы,
златой лишился головы,
зато одет в гранитный китель.
Там в окнах никогда не спят,
а тех, кто нынче там распят,
не посещает небожитель.

«Голым-гола ночная мгла».
Толпа к собору притекла,
и ночь, с востока начиная,
задёргала колокола,
и от своих свечей зажгла
сердца мистерия ночная.

Дохлебан борщ, а каша не
доедена, но уж кашне
мать поправляет на подростке.
Свистит мильтон. Звонит звонарь.
Но главное — шумит словарь,
словарь шумит на перекрестке.

душа крест человек чело
век вещь пространство ничего
сад воздух время море рыба
чернила пыль пол потолок
бумага мышь мысль мотылек
снег мрамор дерево спасибо

22 December 2016

Handwriting / Почерк

Lev Loseff, artist unknown


One third you booze away,
one third — some other way,
one third to son and daughter.
Seeing your own handwriting—ay!—
it reminds you of dried-up doo-doo.

So now you’ve flung your fling,
and now you’ve drunk your drink,
and you’ve set down your marker in grey-fading pencil.
How did you get yourself into this cesspit?
How on earth, you can’t think.

It’s not paper you need,
nor a pencil, but rather
it’s frost flaking down from a tree,
and your heart — when it’s whistling a tune, roaming free,
just as time comes for parting.

[From Тайный советник (Privy Councillor) 1987]

(Translation © G.S. Smith 2016)


Треть пропить-прокутить,
треть в кулак просвистеть,
треть оставить сыночку и дочке.
Неприятно на собственный почерк смотреть,
на простывшие эти следочки.

Погулять погулял,
покутить покутил,
наследил карандашиком серым.
Сам не знаешь, как в эту дыру угодил
и каким это вышло манером.

Ни бумаги не надо,
ни карандаша,
только б сыпало инеем с веток,
да посвистывая б, погуляла душа,

погуляла б душа напоследок.

27 October 2016

Levloseff / Левлосев

Lev Loseff, 1982, New York, NY (Photo: N. Sharymova)


Levloseff is no poet, no citharist.
A Marinite is he, Velemirist,
a Brodskyite sparse-bearded, specky,
an Osipologist with voicebox squeaky,
he’s vodka-reek,
he’s rubbish-speak.

hehehehehehehehe’s a judas,
for Rus he did betray, and now he be-
trays Zion, drinks cologne, he’s someone who does
not distinguish wrong from right,
knows not from where what be,
talks through his hat.

An Annophile, an Alexandromane,
a Fyodorist (we’re turning now to prose),
no novel could be writed by his pen,
much less an article with weighty cause—
he’s not your man!

He hears a ding-ding-ding,
as if someone has been done in
here, ‘east-west…’ people say of it (ho-ho),
it’s not a bell, though, it’s the phone,
he won’t pick up, he’s not at home.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]

(Translation ©2016 G.S. Smith)


Левлосев не поэт, не кифаред.
Он маринист, он велемировед,
бродскист в очках и с реденькой бородкой,
он осиполог с сиплой глоткой,
он пахнет водкой,
он порет бред.

онононононононон иуда,
он предал Русь, он предает Сион,
он пьет лосьон,
не отличает добра от худа,
он никогда не знает, что откуда,
хоть слышал звон.

Он аннофил, он александроман,
федоролюб, переходя на прозу, 
его не станет написать роман,
а там статью по важному вопросу —
держи карман!

Он слышит звон,
как будто кто казнен
там, где солома якобы едома,
но то не колокол, то телефон,
он не подходит, его нет дома.

10 October 2016

Unto the Gates of Hell / Вплоть до ада

The Mouth of Hell, 13th Century, MS Tanner 184, The Bodleian Library, University of Oxford

Unto the Gates of Hell

Here we have choir, iconostasis, and a red vacuum
cleaner—it’s ‘The Last Judgement’, say some.
As well as what you might call the major problem
of exactly who gets sucked into this womb.

The ones who’ve only made a misdemeanour,
like turning themselves into a red-wine pool—
they’ll be told a tale with an unpleasant meaning
by Bruin, Provincial Governor of the Pole.

The ones who by their own sin are tormented,
such as the lecher, the loudmouth, the pederast—
their punishment will be lost-in-post letters,
and from visitors no greetings passed.

Journalists, editors (up to heads of sections)
and anyone else who’s played a drudging part—
they’ll get a century-long sentence 
of learning Voznesensky by heart,

with second-rate fiddlers wrong-noting Chopin.
But pitch and brimstone there will surely be
from bottomless cauldrons, for those Elabuga people
who wouldn’t spare a penny or a bite to eat.


(Translation © 2016 G.S. Smith)

Translator's note: Elàbuga: the town on the river Kama in Tatarstan, where on 31 August, 1941 Marina Tsvetaeva, shunned and despairing, committed suicide.

Вплоть до ада

Клирос, иконостас, пылесос
красный т.наз. "Страшный суд".
Еще, так сказать, большой вопрос,
кого в утробу эту всосут.

Тем, кто только успел провиниться,
т.е. пропитаться красным винцом,
тем Ведмедь, Губернатор Полярной Провинции,
расскажет сказку с плохим концом.

Тем, кто сам своим грехом терзается, как то:
вожделенец, болтун, педераст,
тем в наказанье письмо затеряется,
приезжий привета не передаст.

Журналистам, редакторам (до зав. отдела)
и тем, кто халтурил путем иным,
сто лет в наказанье за это дело
учить наизусть Вознесенского,

им фальшиво Шопена слабают лабухи.
Но тянет смолой и серой всерьез
от вечных котлов для тех, кто в Елабуге
деньжат не подбросил, еды не принес.


22 September 2016

Wheezing, my train crawls across a field... / Поезд ползёт через луг сипя...

Wheezing, my train crawls across a field.
Drizzle has mussed up that stack of hay.
Mr Oneself should be fashioned, and fill
lines of verse that convey complaint.
Autumn’s here, so to cool one’s brow
window panes serve, and I’m not that keen
to fashion a piece about Mistress Love,
or another particular dame there’s been.
So, sir fashioner, refashion, rewind.
Patch up some lines you’ve had around.
Anything uttered on days of this kind
is bound to come out like a barking hound.
A barking hound with a hint of howl—
as if he had purged all words from his soul,
that Mr Someone who’s now passed on,
that particular man, Mr Singleton.

(Translation © 2016 G.S. Smith)
[From Sisyphus Redux, 2000]

Поезд ползёт через луг сипя. 
Дождь-моросец растрепал стожок. 
Надо бы про господина Себя 
жалостный сочинить стишок. 
Осенью для охлажденья лбов 
окна годятся, и я не спешу 
сочинять про госпожу Любовь 
и про ещё одну госпожу. 
Ну, сочинитель, чини, чини. 
Старые строчки латай, латай. 
Чего ни скажи в такие дни, 
выходит собачий как будто лай. 
Выходит лай и немножко вой, 
как будто душу освободил от слов 
один господин неживой,
господин один, один господин.