20 April 2016

Just think of all those greenish bottles... / Что было стекл зеленоватых...

Just think of all those greenish bottles,
of all those salty gypsy sobbings,
that champagne spray!
From next-day gurning hair-of-dog time
in eye and heart a black-branched column
rears up today.

O youth! Your legacy’s elusive.
They won’t be back, those loves and musics,
that disc’s been trashed,
the demon drink is now a paper
tiger, for we’re no more prepared to
get really smashed.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]
(Translation ©2016 G.S. Smith)

Что было стекл зеленоватых,
цыганских слез солоноватых,
шампанских брызг!
Похмельных утр в скуленьях сучьих
в окне и в сердце в черных сучьях
стыл обелиск.

О юность! как твой опыт узок.
Уж не вернуть любвей и музык,
заезжен диск,
зеленый змий бумажным змеем
стал, да и мы уж не сумеем
напиться вдрызг.

31 March 2016

Poem about Novel 2 / Стихи о романе 2

Poem about Novel


I’m Karl Ivanych, ever amongst us.
When bedtime comes, I kiss the youngsters.
Teach them geography to boot.
Wheezy at times, bit of a sloven,
at night I wake you when I cough, or
say prayers, or blow my candle out.

I’m no great shakes, that’s not in doubt, but
there’s certain things I can be proud of—
never debauched, told lies, or stole,
nor killed, may God forfend! For I’m no
murderer!—If you’re not, then why O
why is it that you’re blushing, Karl?

Back home there was a certain Schiller,
who went and bilked me of a thaler.
There was a duel. Jail. Escape.
Forgetting Schiller, I departed,
verfluchtes Fatum, joined the army,
to battle’s smoke, triumph’s acclaim.

We sang our songs, ‘Huzzah!’ we’d holler,
we’d drink our beer in a lime tree bower,
and gingerbread was always sold.
Here, like a liver from cirrhosis
the logs are swollen from the frost, it’s
Siberia windows, always cold.

The wind plays games through the foundation.
For the children’s name day celebration 
I’ll make a paper house (I can—
unlike yourself, you ancient booby—
I wouldn’t mind if I could move in).
Pray have a look then, Nicolas.

Inside the house we’ll set a candle,
then strike a match, ever so careful,
the mica windows, nice and soft,
will start to glow, all warm and smudgy,
it’ll get comfy and Gemüt-ly,
and, my good sirs, that means a lot!

O, I shall graft the German genius
onto these boles of Russian genus.
The tinsel sparkles high and low.
It’s all so splendid, good and proper,
maybe the youngest twigs it, Lyova,
though he’s all thumbs and somewhat slow.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

Translator's Notes: Karl Ivanych Mauer appears in Tolstoy’s autobiographical but fictionalised story Childhood, based on Fedor Ivanovich Kessel, the live-in tutor in the real Tolstoy household; in the story he is indeed skilled at making things out of paper. Nikolai is the family under-tutor and Karl Ivanych’s friend; Karl uses the French form of his name when addressing him here. In the story, Tolstoy calls himself ‘Nikolenka’; at the end of the poem he is referred to by his real name, ‘Lyova’, the familiar diminutive of ‘Lev’.

The first couplet of the final stanza echoes the famous conclusion to the poem ‘Petersburg’ (1925) by Vladislav Khodasevich (1886-1939), who emigrated in 1922 after doing his best to work in the fledgling Soviet publishing and education system after the October revolution: ‘And, forcing every verse through prose,/putting every line out of joint,/I did after all graft the classic(al) rose/on to the Soviet wilding’ [И, каждый стих гоня сквозь прозу,/Вывихивая каждую строку,/Привил-таки классическую розу/К советскому дичку.] 

Стихи о романе


Я неизменный Карл Иваныч.
Я ваших чад целую на ночь.
Их географии учу.
Порой одышлив и неряшлив,
я вас бужу, в ночи закашляв,
молясь и дуя на свечу.

Конечно, не большая птица,
но я имею, чем гордиться:
я не блудил, не лгал, не крал,
не убивал--помилуй Боже,--
я не убийца, нет, но все же,
ах, что же ты краснеешь, Карл?

Был в нашем крае некто Шиллер,
он  талер у  меня  зажилил. 
Была дуэль. Тюрьма.  Побег. 
Забыв о Шиллере проклятом,
verfluchtes Fatum -- стал солдатом --
сражений дым и гром побед.

Там пели, там "ура" вопили,
под липами там пиво пили,
там клали в пряники имбирь.
А здесь, как печень от цирроза,
разбухли бревна от мороза,
на окнах вечная Сибирь.

Гуляет ветер по подклетям.
На именины вашим детям
я клею домик (ни кола
ты не имеешь, старый комик,
и сам не прочь бы в этот домик).
Прошу, взгляните, Nicolas.

Мы внутрь картона вставим свечку
и осторожно чиркнем спичку,
и окон нежная слюда
засветится тепло и смутно,
уютно станет и гемютно,
и это важно, господа!

О, я привью германский гений
к стволам российских сих растений.
Фольга сияет наобум.
Как это славно и толково,
кажись, и младший понял, Лева,
хоть увалень и тугодум.

28 March 2016

Poem about Novel 1 / Стихи о романе 1

Poem about Novel


The Tolstoy stuff everyone knows now—
his beard fringed about with ice,
from a week spent away in Moscow
coming back to an unheated house.
‘Get a fire going in my study.
Give some oats to my good black horse.
Glass of wine for myself, of course.
And wake me up bright and early’.
I’ll look out at the frosty fog,
start a novel that gets to be long.

It’s going to be cold in this novel,
with chapters that end ‘but just then…’,
there’ll be someone who sits on a sofa
and sucks at a long pipestem,
all sharp angles, the fir trees will stiffen,
like the peasants who stand in the yard,
and like some sort of bridge, a hyphen
will link dates not all that far apart
in the epilogue (old he and she
end up laid in a grave by a stream).

Dostoevsky’s a young whippersnapper,
but there’s something about him, it’s true.
‘Running low, running low’ he gabbles,
‘I need to win five or six thou.
We’ll settle the bills, then surely
there’ll be vodka and gypsies, caviar.
What games we’ll get up to, no fear!
Then an elder will fall down before us,
in our quaking hearts read the words

All so sad. Drink and dance, you gypsies!
It’s a good thing, that ache in your ribs...’
Now only a nature description
can stop us from going on that binge.
‘Red orb fading behind the forest,
and frost getting harder apace,
making oat patterns grow on the panes…’
Not bad, though we say so as oughtn’t.
Us, no holy-man hermit can save—
better look in the glass at ourselves.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2016 G.S. Smith)



Знаем эти толстовские штучки:
с бородою, окованной льдом,
из недельной московской отлучки
воротиться в нетопленый дом.
"Затопите камин в кабинете.
Вороному задайте пшена.
Принесите мне рюмку вина.
Разбудите меня на рассвете".
Погляжу на морозный туман
и засяду за длинный роман.

Будет холодно в этом романе,
будут главы кончаться "как вдруг":
будет кто-то сидеть на диване
и посасывать длинный чубук,
будут ели стоять угловаты,
как стоят мужики на дворе,
и, как мост, небольшое тире
свяжет две недалекие даты
в эпилоге (когда старики
на кладбище придут у реки).

Достоевский еще молоденек,
только в нем что-то есть, что-то есть.
"Мало денег, — кричит, — мало денег.
Выиграть тысяч бы пять или шесть.
Мы заплатим долги, и в итоге
будет водка, цыгане, икра.
Ах, какая начнется игра!
После старец нам бухнется в ноги
и прочтет в наших робких сердцах
слово СТРАХ, слово КРАХ, слово ПРАХ.

Грусть-тоска. Пой, Агаша. Пей, Саша.
Хорошо, что под сердцем сосет..."
Только нас описанье пейзажа
от такого запоя спасет.
"Красный шар догорал за лесами,
и крепчал, безусловно, мороз,
но овес на окошке пророс..."
Ничего, мы и сами с усами.
Нас не схимник спасет, нелюдим,
лучше в зеркало мы поглядим.

13 March 2016

Forth from the Writers’ Home (March 1971) / Из Дома творчества (март 1971)

L. Loseff and J. Brodsky, Kellomäki (Komarovo), March 1971 (photo: Nina Mokhova)Л. Лосев и И. Бродский, Келломяки (Комарово), Март 1971-ого (фото: Нина  Мохова)

Forth from the Writers’ Home (March 1971)

For G.F.Komarov

In that place where a crooked composer
plied his trade in waltz tunes he’d pinched,
a Kievan hoarded his booze, and
a Muscovite cooed to his strings,
in that coastal resort, cold and cloudy,
called ‘Mosquitotown’ (only too true),
where once there howled like a hound-dog
that writer gone bonkers, Petrov—
convalescing from cardiac bother,
I woke up one day; it was through.

When it sinks in, something of that sort—
trembling hands, a fire in your head.
I cradled myself through the postern,
like a bauble, a glass Yuletide bead.
Forth I went with my death’s-door discharge,
as the rising sun burned itself out.
A firtree with gold-braided edges,
at attention, gave me a salute,
I’d an honour detail of aspens
to the first turning of my route.

Farewell to the down-at-heel premises
of the Writers’ Home. Fine, let ’em write.
I’d been granted long years of remission
by the old-lady triumvirate.
My thread now stretched long, taut, tough-woven.
And the Muse, naked, touched me as hers.
Someone quitting this place, Komarovo,
never ever would care to reverse,
hearing freedom’s sweet whispered message,
‘Leaving home may not be for the worse’.

[From Sisyphus Redux (2000)]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

[Translator’s Note] I am very grateful to Nikita Eliseev and Barry Scherr for help with this poem.
The dacha resort of Komarovo, known from its late nineteenth-century beginnings until after World War II by its Finnish name ‘Kellomäki’, stands about 30 miles north of Leningrad on the Gulf of Finland. Its present name derives not from Russian komar, ‘mosquito’, but from the surname of the President of the USSR Academy of Sciences in the 1940s, the botanist Vladimir Komarov. It was the site of several State and Party facilities, including a Dom tvorchestva, literally ‘House of Creation’, belonging to the Union of Writers. Anna Akhmatova is buried in Komarovo; Joseph Brodsky occasionally stayed there before he left Russia in 1972, and made it the setting of one of his greatest longer poems.
Gennadii Fedorovich Komarov is the Chief Editor of the Pushkin Fund publishing house, and also works for the Petersburg journal The Star (Zvezda). He published the Russian editions of Lev Loseff’s poetry, as part of a monumental list that includes Brodsky.
The composer mentioned unkindly in the first stanza is the eminent Isaak Shvarts (1923-2009), who specialised in film scores. The ‘Muscovite’ is his regular collaborator Bulat Okudzhava (1924-97), who in spring 1971 was in Leningrad to work with Shvarts on music for the film ‘Tell Me About Yourself’, which includes the song ‘The Years Go By’ (‘A gody ukhodiat..’). 
‘Petrov’ is in all probability the prolific poet and translator Sergei Petrov (1911-88), who was arrested in Leningrad in 1933 and exiled; he subsequently taught German and other languages in various institutions, only returning permanently to Leningrad late in life. He is best known for his translations of the Swedish national poet K.M.Bellman (1740-95), and Rilke’s Das Stunden-Buch (1998).
The identity of the ‘Kievan’ in l.3 remains obscure.

The Writers' Home, Kellomäki (Komarovo) / Дом творчества, Келломяки (Комарово)

Из Дома творчества (март 1971)

Г. Ф. Комарову 

Где ворованной музыкой вальса 
композитор-жульман торговал, 
киевлянин с бутылкой ховался, 
а москвич над струной ворковал, 
в дачной местности хлада и мрака, 
честно названной — в честь комаров, 
где однажды завыл, как собака, 
сумасшедший писатель Петров, 
от инфаркта я там поправлялся, 
раз проснулся и понял — здоров. 

От открытий подобного рода 
в пальцах дрожь и в заглазии жар. 
Я себя выношу за ворота, 
весь стеклянный, как ёлочный шар. 
Вышел, вольноотпущенник смерти, 
под рассвет, догоревший дотла. 
Мне сосна в золотом позументе, 
став навытяжку, честь отдала, 
да осин караульная рота 
проводила меня до угла. 

Покидаю убогие своды 
Дома Творчества. Пусть их, творят. 
За уход дарит долгие годы 
мне старушечий триумвират. 
Нить сучится, длинна и сурова. 
Музы трогательна нагота. 
Покидающие Комарово 
не оглядываются никогда, 
слыша ласковый шёпот свободы: 
«Дом родной потерять — не беда». 

06 March 2016

Guests 3 / Гости 3



‘So, maybe another one, just for the road?’
‘’Fraid not, it’s time we got moving,
but do turn a light on here—dear Lord,
the most we can see is nothing’.

Tyre tracks on the snow in the freezing night.
I’ve got all the crockery sorted.
But why did I go and light that light,
was there something I hadn’t noticed?

(Translation © 2016 G.S. Smith)
[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]



«А, может, еще, на посошок?»
«Да нет, нам пора в дорогу.
А тут бы, что ли, лампу зажег,
зажег бы ее, ей богу».

Простыл на снегу протектора след.
Я посуду вымыл и вытер.
А свет — для чего мне включить этот свет,
чего я при нем не видел?

02 March 2016

Guests 2 / Гости 2



So now the table has been tidied.
The conversation has continued.
On, on it goes, until it’s time we
began to think of serving dinner.

So now once more the table’s crowded.
More conversation. Cutlery clatter.
Oh dear, the pith of life comes down to
such times that seem too slight to matter.

(Translation © 2016 G.S. Smith)
[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]



Была унесена посуда.
Была продолжена беседа.
И шла, и шла, и шла, покуда
не подошла пора обеда.

Была принесена посуда.
Беседа. Стук ножей и вилок.
Ах, жизнь по сути только сумма
таких минут неуловимых.

27 February 2016

Guests 1 / Гости 1



How sunny the day when guests are due!
They’ll be here any time, to tell us what’s new,
to bring bulging bags of prezzies,
then a shared conflagration will burn right through
when we knock back that starting measure.

The talk will get faster and faster still,
like the whirling sails of Schubert’s windmill
there’s nothing that it won’t pick up,
and our far-away foe will fall fatally ill,
he’ll hiccup and hiccup and hiccup.

(Translation © 2016 G.S. Smith)

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]



Как солнечен день в ожиданье гостей!
Приедут вот-вот, приведут новостей,
с гостинцами пухлые сумки,
и общий огонь нас прожжет до костей,
когда опрокинем по рюмке.

И наш разговор с убыстреньем пойдет,
как мельницы Шуберта водоворот,
все-все в себя вовлекая,
и недруг вдали непременно помрет,
икая, икая, икая.

07 February 2016

New Information Concerning Karl and Klara / Новые сведения о Карле и Кларе

New Information Concerning Karl and Klara

Karl collared Klara’s 
corals, then scraped away his ’tache, and scooted
nach Osten. Told tall tales. And he got mocked.
Flogged off his fur coat and his clock (‘cuckoo!’) to
the Russians. Right away the clock got crocked.
There’s more cicatrix lips, though, in green woods,
than you can count, and they’ve chattered enough
about the German lumberjack who went all Russ-
-ian — drinking, singing, axe behind the stove.

Klara collared
Karl’s clarinet, considering it comic,
and there and then she packed the thing away,
but kept the case, then after that this Gothic
maid rather liked to unlock it now and again.
The clouds came by, quite cumulus and curly,
inexorably coming from the east,
but still no snow would fall, so nothing really
came coursing down onto that coral breast.

Mein Gott!
A kind of dark-pink curlicue, indeed—
coralled tongue-twisters by the crooked score,
and folksy parapraxis à la Freud,
on love, leaving, music, and metaphor!

[From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information concerning Karl and Klara), 1996]

(Translation © 2016 G.S. Smith)

Новые сведения о Карле и Кларе

украв у Клары, скрылся, сбрив усы,
nach Osten. Что-то врал. Над ним смеялись.
Он русским продал шубу и часы
с кукушкой. Но часы тотчас сломались.
А в лиственных лесах дуплистых губ
не счесть, и нашептаться довелось им,
что обрусел немецкий лесоруб,
запил, запел, топор за печь забросил.

украв у Карла как-то смеху для,
она его тотчас куда-то дела,
но дева готская уберегла футляр,
его порою раскрывала дева.
Шли облака кудряво, кучево,
с востока наступая неуклонно,
но снег не шел, не шел, и ничего
не падало в коралловое лоно.

Mein Gott!
Вот густо-розовый какой коловорот,
скороговорок вороватый табор,
фольклорных оговорок à la Freud,
любви, разлуки, музыки, метафор!