07 December 2014

In Memory of Volodia / Памяти Володи

Vladimir Ufliand, Leningrad, 1971 / Владимир Уфлянд, Ленинград, 1971 Photo: Lev Loseff / Фото: Лев Лосев

In Memory of Volodia

You’re dead—but us, we’re still slaving.
A miss, though, ’s as good as a mile is.
You used to sleep under a living
blanket of purring felines.

Whatever compurred in the nighttime,
next day you’d set down on paper.
After the lowbrow lowlifes
had upped and left that pigsty.

Second nature to you—giving bounty
to plants, to children, to canines.
When the lowlifes had found a bolthole
behind the entryway trashcans.

For a poet it’s not easy, existing
in the land of cudgel and saw-edge.
And the cats can’t sleep; they fidget
as they wait for his next visit,
the source of that vital warmness.

Translator's note: An elegy for Vladimir Iosifovich Ufliand (1937-2007), poet and graphic artist, one of Lev Loseff’s close literary friends in Leningrad. Loseff first dedicated a poem to him in 1962 (see http://ufland.narod.ru/s08textuflandu.htm), and then, in the USA, edited his first published collection (Тексты 56-77, Ann Arbor: Ardis, 1978). Ufliand’s poetry began to be published in Russia only after 1991, with Стихотворные тексты (СПб.: Петрополь, 1993). See also Loseff’s ‘Народный поэт’, Звезда, 1(2007), reprinted in Меандр, pp. 349-351); and ‘Живое тепло’, НЛО, 86(2007), reprinted in Меандр, pp. 352-359.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Памяти Володи

Ты умер, а мы ишачим,
но, впрочем, дело за малым.
Ты спал под живым кошачьим
мурлыкающим покрывалом.

Всё, что намурлыкано за ночь,
ты днем заносил на бумагу.
А низколобая сволочь
уже покидала общагу.

Ты легко раздаривал милость
растениям, детям, собакам.
А сволочь уже притаилась
в подъезде за мусорным баком.

Не слишкoм поэту живется
в краю кистеней и заточек.
А кошкам не спится, неймется,
всё ждут, когда же вернется
живого тепла источник.

25 November 2014

A Journey - 6. Aide-Mémoire for Myself / The Journey - 6. A Keepsake for Yourself / Путешествие - 6. С собой на память

A Journey

6. Aide-Mémoire for Myself

For Wolfgang Kasack

Of these works and days what I’ll remember now’s
Cologne belltowers silent on the Sabbath,
а certain quantity of German towns
with sharp-edged roofs, superbly crafted,
loneliness, loneliness, loneliness, one lonesome
day after another lonesome day,
from behind lace curtains tracking the postman,
the letterbox with an ad tucked away,
‘America’ starting to mean ‘homeward’,
news cooing from the BBC dovecote,
and the absence of ocean water
between me and that place where I’m not.

                                    March-August 1984

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Translator’s Note: ‘a certain quantity of German towns’ is an allusion to A Certain Quantity of Conversations by the Leningrad poet Aleksandr Vvedensky (1904-41); the scholar Wolfgang Kasack (1927-2003), the dedicatee of Loseff’s poem, was an authority on Vvedensky and other members of the OBERIU group.

The Journey

6. A Keepsake for Yourself

                                    for W. Kasack

What I’ll recollect from these works and days:
the Sunday stillness after the Cologne bells,
a certain number of German cities,
the good quality of peaked roofs,
loneliness, loneliness, loneliness, one
lone day after another lonely day,
looking for the postman from behind the curtains,
the mailbox with a brochure in it,
the transformation of America into the word “home,”
the murmuring of the BBC with the news of the day,
the absence of the ocean between me
and the place where I’m not.

                              March–August 1984

(Translation © Henry Pickford)


6. С собой на память

В. Казаку

Что я вспомню из этих дней и трудов —
с колоколен Кельна воскресную тишь,
некоторое количество немецких городов,
высокое качество остроконечных крыш,
одиночество, одиночество, одиночество, один
день за другим одиноким днем,
наблюдение за почтальоном из-за гардин,
почтовый ящик с рекламой в нем,
превращение Америки в слово «домой»,
воркотню Би-би-си с новостями дня,
отсутствие океана между мной
и местом, где нет меня.

                                                март — август 1984

18 November 2014

A Journey - 5. In a Hole in Normandy / Путешествие - 5. В нормандской дыре

A Journey

5. In a Hole in Normandy

For Vladimir Maramzin

Not for the first time the waves break into their dance,
— they’re on a per diem activity deal, of course —
and to this day I can see that swarthy sand,
Poseidon’s bald spot, fringed by his grizzled curls.

This old buffer, who all his life has never been sober,
holds his mouth agape, and we see a sort of trident
herding the waves on their way to Dunkirk and Deauville,
and then on to Brest, and his shaky hands tremble.

I can remember from wartime childhood, ‘Allies
my arse, the blood being spilled’s all Russian, damn ’em’.
Here, stretched over these beaches, that second front lies,
— our lads on their hospital cots, here’s what they dreamed of.

Bravely, the tide brought the men to machine gun range.
The landing craft were concealed by conniving fog.
Those who survived are the ones who will tell the tale,
and we’ll be upset by the silence of those who did not.

The names of these men, O Lord, are the ones Thou shouldst weigh —
so many grains of sand, not ours to count, who were hurled
by the tide’s wet hand to splatter onto the scale.
In the white café a drummer rips open his shirt.

The white café on the beach throbs with a thudding beat.
A boy in there’s taking out Martians with grim-faced rapture.
Being fork-written on vodka is LIFE AND FATE —
by that twopenny Grossman back there, getting plastered.

He’s into his third week of drinking, this man on leave,
like a length of rope spinning and plaiting his grief.
The beat of a drum. Beat of a drum. Beat.
Sea and death. Sea and death. Sea.

(Translation © 2014 G.S.Smith)


5. В нормандской дыре


Не в первый раз волны пускались в пляс,
видно, они нанялись бушевать поденно,
и по сей день вижу я смуглый пляж,
плешь в кудельках, седых кудельках Посейдона.

Сей старичок отроду не был трезв,
рот разевает, и видим мы род трегубца,
гонит волну на Довиль, на Дюнкерк, на Брест,
зыбкие руки, руки его трясутся.

Это я помню с детства, с войны, да в рот
этих союзников, русскую кровь, мать их.
Вот он, полегший на пляжах второй фронт,
о котором мечтали на госпитальнях кроватях.

Под пулеметы их храбро привел прилив,
Хитрый туман прикрывал корабли десанта.
Об этом расскажет тот, кто остался жив.
Кто не остался, молчит — вот что досадно.

Их имена, Господи, Ты веси,
сколько песчинок, нам ли их счесть, с размаху
мокрой рукой шлепнет прибой на весы.
В белом кафе ударник рванет рубаху.

В белом кафе на пляже идет гудьба.
Мальчик громит марсиаян в упоении грозном.
Вилкой по водке писано: ЖИЗНЬ И СУДЬБА —
пишет в углу подвыпивший мелкий Гроссман.

Третью неделю пьет отпускник, пьет,
видно, он вьет, завивает веревочкой горе.
Бьет барабан. Бьет барабан. Бьет.
Море и смерть. Море и смерть. Море.

09 November 2014

A Journey - 4. At a Watchmaker’s in Geneva / Путешествие - 4. У женевского часовщика

A Journey

4. At a Watchmaker’s in Geneva

                                    For Shimon Markish

Geneva, genteel—no, Geneva gentle,
in Switzerland (that silly/splendid patch
that to the whole of Europe lies adjacent),
a proper city for a land whose pouch
is stuffed with gold and cows and mountain peaks,
slices of cheese with little dewdrop splotch,
and secret servicemen and cardsharp cheats.
I suddenly thought, ‘I’ll buy myself a watch.’

A seething crowd. There must have been a repo
of hirelings at KCGIBA.
But screw the world of spooks, that’s what I say.
What interests me is, which watch is the cheapo,
which are the ones with ruby-set escapes,
which resist water, which have leather straps.

As he speaks sadly through his brush moustache,
I hear the local Jew who keeps the store:
‘Good sir, all one requires from a watch
is that it tick and tell the time, no more.’

‘To tick and tell the time? Hardly appropriate,
it must be poetry you have in mind.’
‘No—watches, for the wrist and for the pocket…’
‘I don’t agree; that’s done by novels, poetry,
and songs, and other trifles of that kind.’

(Translation © 2014 G.S. Smith)


4. У женевского часовщика

                                            С. Маркишу

В Женеве важной, нет, в Женеве нежной,
в Швейцарии вальяжной и смешной,
в Швейцарии со всей Европой смежной,
в Женеве вежливой, В Швейцарии с мошной,
набитой золотом, коровами, горами,
пластами сыра с каплями росы,
агентами разведок, шулерами,
я вдруг решил: "куплю себе часы."

Толпа бурлила. Шла перевербовка
сотрудников КЦГРБУ.
Но все разведки я видал в гробу.
Мне бы узнать, какая здесь штамповка,
какие на рубиновых камнях,
водоупорные и в кожаных ремнях.

Вдруг слышу из-под щеточки усов
печальный голос местного еврея:
"Ах, сударь, всё, что нужно от часов,
чтоб тикали и говорили время."

"Чтоб тикали и говорили время...
Послушайте, вы это о стихах?"
"Нет, о часах, наручных и карманных..."
"Нет, это о стихах и о романах,
о лирике и прочих пустяках."

02 November 2014

A Journey 3. In the English Canal / The Journey 3. In the English Channel / Путешествие 3. В Английском канале

A Journey

3. In the English Canal

For Tanya and David Chambers

Swollen sun hanging over the Channel.
As if I’d come home worse for wear,
it gives me a glare like some harridan
Kommandant of those flats Soviets shared.

So why should they pick on poor Lyosha?
I spilled it, so I’ll clean it up.
Look! Baby baths, boots, and galoshes!
This corridor’s cluttered with stuff.

The tossing and rolling is awful,
hold tight to the rail, then release.
The head-honcho seagull screams orders,
then curses and shrieks the reverse.

That icebreaker there—I know her.
Butting home to her Klaipeda berth,
she looks like my old uncle Kolya,
with that hung-over Russian stern.

It’s early, but daylight’s expiring.
The skipper disperses his troop,
and his boat starts clearing her pipework—
O, that woebegone foghorn trump!

Her rubicund nose is pitching,
and meanwhile, above her rear end,
cocky still, though in final position,
flies her handkerchief, faded and stained.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

The Journey

3. In the English Channel

                 for T. and D. Chambers

The swollen sun of La Manche,
as if I’d had one too many,
was staring at me, like a lady hetman,
the terror of communal apartments.

Now, why are you picking on Lyosha,
I spilled it, so I’ll wipe it up.
Out there, bassinets, overshoes, and galoshes
clutter up your corridor.

You’re right, we sure are rocking:
first lean towards the bar, then push backwards.
I hear the orders, whims, and curses
of the seagulls’ commander.

And in the icebreaker wandering
homeward to Klaipeda, I recognize
Uncle Kolya’s familiar features,
with his baggy Russian stern.

Dusk is already falling.
The commander has dispersed his squadron,
and Kolya begins to blow his nose—
O, that melancholy trumpet call!

His red nose swings and from
behind, self-contented, hangs
his dirty and faded
little handkerchief.

(Translation © Henry W. Pickford)


3. В Английском канале

Т.и Д.Чемберс

Опухшее солнце Ла Манша,
как будто я лишку хватил,
уставилось, как атаманша,
гроза коммунальных квартир.

Ну что ты цепляешься к Леше —
я пролил, так я и подтер.
Вон — ванночки, боты, калоши
захламили твой коридор.

Да, правда, нас сильно качает:
то к бару прильни, то отпрянь.
Я слышу начальника чаек
приказы, капризы и брань.

И я узнаю в ледоколе,
бредущем в Клайпеду, домой,
родные черты дяди Коли
с отвисшей российской кормой.

Уже начинает смеркаться,
начальник своих разогнал,
а он начинает сморкаться —
о, трубный тоскливый сигнал!

Качается нос его красный,
а сзади, довольный собой,
висит полинялый и грязный
платочек его носовой.